И пес замирает.

Застывает, поднимает голову, которую до этого так отчаянно пытался вырвать из моей руки, смотрит неотрывно в глаза.

Действительно смотрит и действительно видит. Цвет радужки на миг меняется с черного на знакомый индиговый, потом обратно.

И опять.

И снова.

Собака под рукой, начинает дрожать, мелко трястись, каждая мышца, каждая кость… И при этом она не отводит взгляда, не пытается больше вырваться. В один миг становится безвольной.

А я не понимаю, что происходит. Даже представить не могу. Но прекращаю давить и вытаскивать, забирать ее ад. Все еще держу нижнюю челюсть, но и только.

Смотрю. Так же, как в материальной реальности, за телом пса начинают просматриваться очертания Эли: ее лицо, ее губы и спутанные волосы. Глаза…

– Лис…

– Се. Ра. Фим, - зрачок расширяется, собачье тело в миг возвращается на место, становится плотнее, тверже. Что-то неуловимо меняется.

Ад Элисте вырывается на волю из-под моего контроля, сшибает меня с ног, так резко, что я только в последний момент успеваю переместить испуганно взвизгнувшую Дашку себе под бок.

Напротив вверх взмывает пламя. Стена яростного огня, скрывая за собой собаку… Элисте…

Трещит, обжигает, целует жаром крылья и кожу, оглушает на короткие мгновения.

Я смотрю на это яркое, неуместное в пустоте пятно, смотрю и чувствую, как сдавливают голову и грудь тугие титановые кольца. Смотрю на рваные, ало-кровавые языки, танцующие в сером воске, задыхаюсь. Мне кажется, что на собственной коже я чувствую пепел и сажу.

А потом сквозь гул и рокот огня, сквозь треск сухих поленьев до меня доносится голос. Мертвый голос. Знакомый.

– За что твой Бог и его слуги простили меня, серафим? – звучит безжизненное эхо, заглушая рев пламени.
– Почему мне даровано такое прощение?

Внутри огня – силуэт. Размытая, невнятная фигура, как фитиль. И пока этот фитиль есть, есть и пламя. Вокруг запах паленой плоти, кожи, кипящей крови. Мерзкий запах.

– Ради этого ты так отчаянно тащил меня к своему богу, ради такого прощения?

Гул в моей голове нарастает, почти разрывает, заставляет скрипеть зубами.

Первые несколько мгновений.

Гул, ор, звон. Я не могу пошевелиться, вдохнуть, моргнуть. Не могу разлепить собственные губы.

Ревет пламя, смеется каркающе из его нутра человек.

– Тебя он тоже простит, как думаешь? Так же?

Я все-таки вдыхаю. Втягиваю раскаленный воздух, закрываю глаза и встаю на ноги, поднимая Дашку.

– Грязный прием, тварь, - цежу сквозь зубы.

Больше не мелочусь, простой взмах, просто расправить, выпустить все крылья, выпустить всего себя.

И пламя тут же гаснет, исчезает в мгновение жар, треск, голос, как будто и не было. Вообще все исчезает. Только собака все еще на месте, все еще смотрит на меня, стоя на дрожащих лапах, а потом валится вниз.

Еще миг и на ее месте – Элисте.

Она лежит неподвижно, с закрытыми глазами. Как и Лебедева, другая здесь: тоже тоньше, светлее, с длинными волосами, укрывающими тело. Почему-то здесь у нее темные волосы, завивающиеся крупными кольцами.

Лис уходит, бледнеет с каждым мгновением и растворяется в тумане, будто поглощенная им. И только после ее ухода я встряхиваюсь, снова нахожу собственную связь с телом, подставляю локоть для Дашки.

– Пора выбираться, мелкая. Просто глаза закрой и почувствуй собственное тело.

Лебедева кивает.

И я утягиваю нас из этого… чем бы оно ни было.

Открываю глаза там же, где и закрыл, напротив – Дашка, немного осоловевшая и растерянная, на полу у ее ног – собирательница, такая, как обычно, без призрачной маски собаки на лице, без натянутых канатов-мышц. Эли лежит на боку, дышит ровно, глаза закрыты.

Я осторожно тянусь к ней, чтобы понять, не навредил ли, не придушил ли ее пса, не рассчитав силы, не утянул ли слишком много. Чувствую, как мой ад обволакивает тонкое тело, как скользит вдоль, прислушиваюсь к ощущениям. К счастью, Громова просто спит, восстанавливает силы и сшивает прорехи в потрепанной шкуре чудовища.

Я встряхиваю руками и сосредотачиваюсь на Дашке.

– Как ты, мелкая?

– Устала, - еле ворочает она языком, голос тихий, глаза закрываются, кажется, что без ее ведома и контроля. – И очень испугалась.

– Больше такого не повторится, - говорю, прижимая девчонку к себе. – Обещаю. И прости, что не был рядом. – Она теплая и острая: все те же угловатые черты лица, костлявые локти и коленки. На левой – темнеют синяками следы пальцев Эли.

Мелкая смотрит удивленно первые несколько секунд, а потом просто качает головой. Ее клонит в сон, даже Элисте, лежащая рядом, вызывает лишь еще один короткий удивленный взгляд.