К удивлению, у Саныча срабатывает голосовая почта, и я выдыхаю с облегчением. Автоответчик точно сэкономит мне время, а главе Совета – нервы. Я быстро надиктовываю голосовое и прежде, чем мужик успевает поднять трубку, отключаюсь. Вытаскиваю из тумбочки бокал, наливаю в него бренди и следующие пару минут наслаждаюсь напитком. Вдыхаю запах, катаю на языке.

Давлю воспоминания. И головную боль.

В основном воспоминания, конечно, класть мне на трещащую башку. А они лезут, как тараканы в темноте кухни, как крысы, как мясные мухи на падаль. Подробности, детали, даже запахи и звуки. Все то, что я считал давно погребенным под слоем новых лиц, лет, веков, других деталей и событий, вдруг отряхнуло пыль и пепел, комья тысячелетней земли и протянуло ко мне изъеденные временем, но сильные руки, вонзило отравленный кортик через левую глазницу прямо в мозг.

Я помню теперь дом у леса и шум моря, вкус вина на губах и запах цветущей вишни. Середина весны на севере Франции: краски и стрекот, щебет, клекот, сошедшие с ума от запахов и звуков соловьи. Первые дикие травы. Почему-то помню, как пахло смятой, сочной травой. Помню темный, потрепанный плащ в заплатках на внутренней стороне и длинные пальцы, тянущиеся за яркими синими цветами. Горечавка.

Но…

Горечавка… это уже середина лета, так ведь?

Помню ландыши, незабудки, змееголовник. Слишком много цветов для середины весны. Слишком много запахов даже для Альп.

Я помню все, но лицо травника вспомнить не могу. Наверное, он был высоким, наверное, жил не один. Но и лица его семьи, хоть какой-то намек на них, тоже стерлись из памяти, как и название города. А вот костер и мощеная камнем площадь, пепелище… Все это яркими вспышками, болезненно-острыми черными мазками засело, как иголка, в памяти.

Я пришел на ту площадь потом, видел черные бревна, тлеющие угли, видел, как кружится в воздухе пепел, видел обугленное тело, расплавленный кулон на шее.

Я пришел туда, потому что Он мне позволил…

Кулон.

Что-то простое, какой-то оберег, переплетение линий, на толстой серебряной цепочке. Что-то…

– Босс, о чем вы хотели поговорить? – голос Вэла заставляет тряхнуть головой, оторвать взгляд от бокала, вынырнуть.

– У нас на сегодняшний вечер, - кошусь я на часы, - часов на восемь назначена закрытая вечеринка, Вэл.

– Закрытая?

– Самая что ни на есть. Вход закрыт для всех, кроме ведьм.

– Но как…

– Просто не пускать, - пожимаю плечами. – Я об этом позабочусь. Твоя задача – предупредить девчонок. У них выходной. Оставишь только Майю.

– Да, босс, - растеряно бормочет бармен, опускаясь в кресло напротив. Смотрит испуганно, почти затравлено.

Пока он переваривает информацию, я достаю из тумбочки еще один бокал, наливаю бренди, подталкиваю к Вэлу.

Он делает один большой глоток, морщится, зажмуривается.

Мальчишка… Совершенно не умеет ценить хорошие напитки. Я даю ему еще немного времени на продышаться и уложить все в голове. Когда серые глаза наконец-то снова фокусируются, я доливаю в бокал еще бренди и перехожу к главному:

– А теперь расскажи мне, как выглядела ведьма, которая приходила сегодня. Вспомни все, о чем говорила, вспомни, во что была одета, когда появилась и когда ушла.

Камер в «Безнадеге» нет и никогда не будет. Приватность клиентов – одно из главных условий процветающего бизнеса. Вместо камер у меня Вэл и девчонки.

И бармен мне сейчас обязательно обо всем расскажет.

– Да обычная совершенно, - Вэл делает еще один жадный глоток, тянет себя за левую мочку уха, силится вспомнить. – Платье белое ниже колена, куртка кожаная, волосы русые, рюкзак за спиной, лет двадцать пять, шарф кра…

– Погоди, - поднимаю я руку, обрывая бармена, - ты испугался двадцатипятилетней девчонки?

Я воскрешаю в памяти наш короткий телефонный разговор. «Я прошу об услуге. Для ковена», - ну или что-то типа этого. И да… по голосу ей вряд ли можно было дать больше тридцати.

– Аарон, - хрустит Вэл шеей, - она – ведьма, ты знаешь, что я их терпеть не могу. И она не производила впечатление просто ведьмы. Ты знаешь…

– Знаю, - киваю согласно, - ты их чувствуешь.

Валентина по батюшке Сергеевича очень-очень давно прокляли. Вот и мается он третью сотню лет, коптит землю, не переносит солнечный свет, сдохнуть все никак не может, а все потому, что соблазнил когда-то девчонку деревенскую, провел с ней неделю и свалил. А она влюбилась да так, что жить без Валентина не захотела, повесилась. Сестра и отомстила молодому барскому сынку. Прокляла на жизнь среди отстоя и на тягу к чужим страхам. А любопытный побочный эффект предвидеть не смогла: Жильцов чувствует ведьм за версту и за версту старается их обходить.

– Сильная она, - снова дергает бармен себя за ухо. – Сильнее многих. Шипела змеей, хуже Гада, ядом плевалась, проклятьями грозила. Я три бокала грохнул, а она просто стояла и смотрела. Народ в зале нервничал.

– Ладно, детали опустим, - машу рукой, - что еще запомнил?

– Глаза зеленые. Настойчивая очень, такая… Как-будто к отказам не привыкла. Знаешь, есть такая категория женщин. Стерва-настоящая-прожженная.

– Все ведьмы стервы, Вэл, - усмехаюсь.
– Говорила что-то?