Ему достаточно просто попросить.

Но Игорь скорее сдохнет, чем обратится ко мне с просьбой.

Что ж… Его проблемы. Хотя остатков света, что еще тлеют у мужика внутри, мне действительно жаль.

– Знаешь, Зарецкий, когда ты… - он обрывает себя на полуслове, хмыкает, а потом поворачивается и направляется к выходу. – Я желаю тебе удачи, выродок. Скоро, ты станешь так же одержим, как и я.

Дверь закрывается за его спиной, и смотритель исчезает на улице, оставив после себя желание догнать и вытрясти из него остатки души.

Кстати, о душах…

Я перевожу взгляд на Громову, оглядываю внимательнее стол и саму девушку. Собирательница пьет лавандовый раф из огромной кружки, сбоку на столе шлем, кожаная куртка расстегнута у горла, волосы немного влажные.

Я подхватываю стул за соседним столиком, разворачиваю и сажусь сбоку от Элисте, изучаю ее выражение лица, фигуру, позу. А Громова снова смотрит на меня завороженно так, как будто… Странно смотрит: жмурится, щурится и молчит.

Что же в тебе сломано, девочка?

 - Что он хотел от тебя?

– Шелкопряд, - произносит Громова на выдохе и больше не говорит ни слова, цедит через трубочку свой кофе, изучает мое лицо в ответ. Расслабленно, немного отстраненно. Она не пьяна, но почему-то впечатление производит именно такое.

– Элисте…

– Он хотел мой список, всего лишь, как и ты… - она застывает на миг, скользит взглядом по моим плечам и шее, груди и ногам. Не понимаю, что она старается разглядеть, но я не тороплю. В ее глазах нет похоти или желания, там… странное, непонятное любопытство. Громова снова делает глоток.
– Или это не ты? Не тебе нужен был список с самого начала, а Игорю, да?

Я не считаю нужным отвечать. Громовой мой ответ не нужен.

– Мальчишки и их игры, - притворно вздыхает девушка, прикусывая трубочку зубами, улыбаясь. А я вдруг понимаю, осознаю полностью только сейчас, что Элисте Громова, она… От нее прет и тащит, и продирает, до самого нутра и на вылет. Жестко, сильно, резко. От того, что я вижу внутри нее. От острых скул, пухлых губ, от тонкой, хрупкой фигуры, затянутой в черное, от изящных длинных пальцев, грациозной шеи и длинных ног. От немного хищного сейчас выражения лица. Физически продирает.

– Скажи, - тихо, тягуче продолжает Элисте, - ты не обижаешь Федора Борисовича?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем она, точнее о ком.

– Можешь спросить у него сама, - я щелкаю пальцами, и на столе рядом с кружкой кофе возникает шарик с туманом.

Эли на миг вздергивает брови, склоняет голову набок, отчего короткие рваные пряди скрывают часть лица, падают на острые скулы. Она всматривается в мои глаза, не спешит прикасаться к сфере с душой внутри.

– И что ты за нее хочешь?

– Услугу.

– Какую?

– Пока не знаю, - пожимаю плечами, скрещивая на груди руки. Элисте закусывает нижнюю губу, не соблазняет намеренно, но… все во мне напрягается от этого жеста, от дерзкого взгляда, от какой-то почти мистической тяги к Эли. Все темное, все запретное поднимается, растекается ядом в венах, адским пламенем в нервах. Я хочу ее. И то, что внутри нее. Просто попробовать, просто почувствовать. С этим очень сложно бороться. Воздух между нами вдруг накаляется, у Громовой меняется взгляд. Становится острее, напряженнее. Собирательница, будто проснулась.

– Зачем такая, как я, понадобилась такому, как ты?

Она чувствует. Чувствует, что все изменилось, что я изменился. Контроль рядом с Громовой сгорает в одно мгновение. От девушки пахнет дождем, осенью и кофе с ликером. Хмелем.

– Я пока не знаю. Не забывай, это ты пришла ко мне, Элисте Громова.

– Это предупреждение?

– Это факт.

– Ага.

– Зачем ты приходишь в «Безнадегу», Элисте? – спрашиваю, зная, что она поймет вопрос.

– За кофе и выпивкой, - девушка все-таки берет сферу с душой в руки, убирает во внутренний карман куртки. Я хмыкаю.
– Разве не все за этим сюда приходят?

– Ты знаешь, что нет.

– Каждому свое, - произносит Элисте, останавливает блуждающий до этого взгляд на моем лице и подается ближе. – Я согласна. Любая услуга, кроме списка.

– Любая?

В ее глазах что-то странное. Вспыхивает и исчезает. Эли подается еще ближе, кладет руки мне на плечи, приближает губы к уху.

– Любая.

А потом накрывает мой рот своим.

И у меня внутри, где-то очень глубоко, замыкает какой-то важный рубильник. Fatal error, мать его. Потому что я выдергиваю девчонку из-за стола, поднимаюсь на ноги, вжимая ее в себя, и через миг вдавливаю в стену в собственном кабинете. И мне насрать, что ей двигало, когда она решила меня поцеловать. Даже если хотела просто подразнить. Дразнить такую тварь, как я – непередаваемо дерьмовая идея.