Кукла сидит ко мне спиной, в домашней пижамке…

Прелесть какая, сейчас снова вывернет.

…кремово-персиковой с птицами, сидит на ногах трупа и методично втыкает тесак размером с мое предплечье в тело. У тела дергаются ноги и руки, но не потому что оно живо, из-за ударов. В стороны летят брызги крови, под телом расползается лужа: глянцевая, темная, почти, как настоящая. Тошнотно-сахарная пижамка тоже в крови, наверняка, как и лицо девчонки.

Хлюпанье, чваканье и прерывистое дыхание куклы, тиканье часов где-то за стенкой – больше никаких звуков. Ни холодильника, ни гудения труб, ни шагов соседей сверху или снизу, ни звуков подъезда или стрекота тока в проводах. Ничего.

В самой комнате тоже не густо с обстановкой: диван…

Конечно в кровище, потому труп лежит рядом с ним.

…ковер, столики на гнутых ножках, старая стенка и плазма, какие-то мелочи. Какие именно понятно только в общих чертах: фото, свечи, разномастные статуэтки, хрустальная посуда. Но лица на фотографиях размыты, как и изображения на картинах на стенах, статуэтки – тоже лишь расплывчатые фигуры, даже хрусталь блестит не так, как надо, приглушенно, словно покрыт слоем пыли. Единственное, что просматривается здесь более или менее отчетливо: телек и столики с лампами. Лампы обычные, ничего выдающегося: белая ножка, белый набалдашник... или что-то типа того. Из какой-нибудь Икеи. Они не особенно вписываются в обстановку… Но тут вообще мало что вписывается и сочетается.

Мне бы восхититься и удивиться, но… как-то не сложилось.

Я делаю шаг к кукле, наклоняюсь над ней и телом, оглядываю труп. Тело мужское, но это было понятно и так, а то что сверху…

Не видит лиц, да?

Я бы, наверное, тоже предпочел не смотреть на лоскуты кожи, мяса и выколотые глаза. Вообще, от тела мало что осталось. Девчонка сидит на нем верхом и продолжает вонзать нож, подрагивает и тихо звенит сталь в тонких руках от силы и частоты ударов. А удары частые, стремительные, резкие.

Явно в школе отличницей была, такая старательная…

Старайся-старайся, кукла. Завтра тебе за это будет мучительно тошно, если, конечно, вспомнишь что-нибудь.

Я засовываю руки в карманы и склоняюсь еще ниже, чтобы увидеть лицо латентной маньячки.

У девчонки на губах мелькает улыбка психопата-извращенца, скулы и лоб заляпаны кровью, по щеке сползает ошметок плоти, кусочек мяса запутался и в одной из прядей, выбившейся из косы, глаза крепко зажмурены, дрожит на правой скуле слеза.

Отлично. Чудесно, мать твою.

Может, это все-таки шизофрения? Или психоз… Или что там еще может быть…

Я выпрямляюсь, еще раз оглядываю внимательно комнату, с места не двигаюсь. Пытаюсь разглядеть и уловить хоть что-то, малейший намек на чужое присутствие или вмешательство. Кукла говорила, что чувствует, как за ней кто-то наблюдает. Но сейчас кроме меня в ее ламповой версии «Психо» никого нет. И… это, на самом деле, еще ни черта не значит. В конце концов, я пришел почти к финалу.

Я снова перевожу взгляд на девчонку, вглядываюсь теперь в эту прилежную самоучку и стараюсь понять, что в ней сейчас от нее самой?

На самом деле, много. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть. Ее свет горит все так же нервно и дергано, но он есть. Колышется и дрожит, но горит. Ада совсем немного, несколько крупиц тут, пара точек там. Все тот же страх, все то же отчаянье, все та же решимость и упрямство послушной папиной-маминой девочки.

Что тогда за дерьмо творится в ее сне? И откуда это желание убивать?

Она и правда хочет убивать. Не мучить, не калечить, именно убивать. Это какое-то непонятное, почти фантастическое желание. Абсолютно, мать его, чистое в своей сути. Кукле нужна смерть.

Вот только почему в таком случае она продолжает втыкать ножичек в тело? Заклинило?

В остальном же… Все, как у всех.

И этот ее свет, и этот ее ад… вполне обычные, такие же, как у любого другого человека. В них нет изъянов, чего-то непонятного, чего-то необъяснимого. Они легко считываются, их легко отделить друг от друга и разобрать на составляющие. В отличие от того… что я почувствовал у девочки-Эли… Эли со сладкими губами и запахом осени, вкусом терпкого глинтвейна и голосом сл…

Меня качает, легкие, едва заметные судороги бегут вдоль тела. Под задницей смутно угадываются очертания кресла в моем кабинете.

О да, давай, Аарон, передерни тут еще на радостях. Картинка очень располагает.

Я беру себя в руки и снова сосредотачиваюсь на кукле, снова чувствую, что стою, а не сижу, опять натыкаюсь взглядом на нож и кровь.

Движения девчонки за время моей короткой «медитации» стали медленнее, более плавными, редкими, а вот дыхание, наоборот, участилось: резкое, отрывистое, шумное. Таким же шумным стал и звук тикающих часов. Скорее всего, это реальные часы, в ее реальной квартире.