— Конечно, если получится проработать этот вопрос, — ответил Брен. Это был стандартный ответ на любое неподходящее предложение. Брен не мог допустить, чтобы эта идея дошла до Мосфейры в таком виде, как будто он с ней согласен. — Я мог бы связаться с нужными людьми…

И дальше должно было естественно последовать «Дайте мне телефон» сознательный вызов Банитчи и Чжейго — и Табини. В голове промелькнула добрая дюжина неприятных мыслей. Служба новостей должна знать, что кто-то пытался убить меня, но ни один из телевизионщиков и не заикнулся. И я не заикнулся. Принятое в Бу-чжавиде заговорщицкое отношение к безопасности впитывается в плоть и кровь тех, кто там живет, — никто не беседует с прессой без разрешения, никто не передает слухов, все это оставляют департаментам, имеющим полномочия устанавливать официальную политику.

Но почему я не смог сказать службе новостей, что здесь вчера погиб человек? А почему они не спросили — ведь знали?

Я не знаю, что передавали в известиях на прошлой неделе. Я не знаю, что общеизвестно, а что нет, а стандартная политика управления говорит: если не знаешь — помалкивай.

И вот Брен делал вежливое лицо, и кланялся, и потел — все еще потел, хоть заметно похолодало. Надвигался грозовой фронт. Телевизионщики надеялись, что их самолет пробьется через непогоду. Они уже прорывались через фронт этим утром, побросало и покачало, тот еще полет получился «долгий», как выразилась Чжейго, а телевизионщики выразились чуть-чуть решительнее — «неудобный».

Но теперь уже открыли передние двери, и в холл влетает ветер и льется свет, куда более яркий, чем электрические лампочки, которые светятся слабым золотом. Бригада выносила свои юпитеры, интервьюер застрял — поболтать просто так, Тано и Алгини стоят, сблизив головы, у дверей, смотрят, как телевизионщики выносят оборудование — Алгини прибыл вместе с ними. Как и Банитчи. А Чжейго… где-то, может быть, отдыхает; а тем временем в голове все сталкиваются друг с другом мысли — что я сказал да что я подумал, орут и требуют внимания и дальнейшего анализа.

Банитчи аккуратно отцепил интервьюера и проводил до самой двери, где последовал еще один неизбежный круговой обмен поклонами.

Брен тоже исполнил положенные любезности и, когда последний телевизионщик оказался снаружи, оперся спиной на дверь с неосвещенной стороны и с облегчением перевел дух.

— Тано и Алгини проводят их до аэропорта, — сказал Банитчи; на фоне освещенного солнцем двора снаружи он вырисовывался черным силуэтом. — Они могут остаться внизу на ужин. Я там нашел хороший ресторан.

— Прекрасно, — сказал Брен, но не спросил «А почему бы нам всем туда не поехать?», потому что большинство посетителей было бы не в восторге от убийства под салат. Он вдруг понял, что страшно нервничал на протяжении всего интервью не только из-за каверзных вопросов, которые могли вдруг прозвучать, но и потому, что не доверял этой команде с бесчисленными ящиками для оборудования, и потому, что не знал этих людей.

«Все, — решил он, — ты полный параноик. Ты боишься. Но ведь не думаешь же ты на самом деле, что бригада из национальной сети новостей начнет закладывать взрывные устройства? Полная глупость».

— Вы отлично справились, нанд' пайдхи.

— Никак не получалось собраться с мыслями. Я мог бы говорить и лучше.

— Табини считает, что такие интервью будут происходить и потом, сказал Банитчи. — Он думает, пришло время для пайдхи стать более публичной фигурой. Больше соприкасаться с народом.

— И это сумеет остановить тех, кому я мешаю живой?

Он не собирался возражать. Несомненно, ход был разумный. Несомненно, именно так считает Табини. Но беспокойное чувство не отпускало.

— Почему бы вам не подняться наверх, нади, и не снять пальто? Теперь уже можно расслабиться и отдохнуть.

Брен не знал, сумеет ли расслабиться на весь оставшийся день, но воротник пальто тер шею и все тело одеревенело — слишком долго сидел неподвижно. Пойти наверх и переодеться во что-нибудь поудобнее — это не просто хорошая мысль. Это единственное, что они тебе позволят сделать или решить до самой ночи. Твое единственное великое решение.

До завтрашнего дня.

Брен сказал — потому что это было политично в настоящей момент, и потому что еще раньше собирался и угрюмо твердил себе, что надо, — он сказал:

— Я был груб вчера вечером, Банитчи, простите меня.

— Я не заметил, — сказал Банитчи.

Внимание Банитчи было направлено наружу, за дверь, на фургончик, дверцы которого уже захлопывались со стуком.

— Мне жаль, что так вышло с вашим ассоциатом. Мне жаль ваших наставников.

— Вы тут не при чем. И я тоже. Можно было бы лишь пожелать, чтобы он оказался умнее — но не удачливее. — Банитчи положил руку на плечо Брену, и это движение лишь наполовину было жестом расположения. — Идите наверх, нади.