Но Брен не мог допустить, чтобы его использовали и в политических целях, не мог дать им никаких показаний, ведь запись можно смонтировать, можно вырвать куски из контекста — разве только на нем останутся следы допроса, тогда можно будет показать всему миру, что он говорил под принуждением.

А он еще дал телевизионное интервью — сидел преспокойно перед камерами.

И дал возможность Сенеди записать свои ответы на ленту, включая этот чертов отказ признать пистолет. Теперь у них есть все нужные видеоленты и аудиозаписи.

Черт, думал он. Ну и спортачил я. Так спортачил, что уже не поправить. А там теперь будет командовать Диана Хэнкс, черт побери, хотел бы я, чтоб нашелся кто-то получше, с нормальным воображением, чтоб хоть кто-нибудь мог понять, что Табини все еще лучшая для нас фигура.

Сбросить Табини, заменить его ярым антиземлянином, а меня заменить Дианой Хэнкс — и любоваться, как валится к чертям все, что строили несколько поколений. Уверен. Но среди землян тоже есть сторонники твердой линии, которые считают, что я стал слишком по-дружески относиться к Табини… Они неправы, ни за что не поверю, что они правы; но сегодня на их улице праздник, сегодня они могут кричать «а мы говорили»…

Самое ироничное, что сторонники твердой линии, эти партии «испепели врага», весьма похожи по обе стороны пролива. И никак нельзя отдать ситуацию в их распоряжение.

То, что я позволил забрать себя из рук Сенеди, — ошибка. Теперь это понятно. Надо как-то все вынести, надо узнать, замешан ли Банитчи, не схвачен ли он или еще что — и заставить их опять привлечь Сенеди, чтобы рядом находился хоть кто-то, способный слышать голос разума.

Предостаточно времени, чтобы успели поработать мозги. Мысли галопом неслись от одного плана к другому…

Но когда холод пробрал до костей, когда мышцы начали неметь, потом ныть, потом болеть — голова вдруг отвлеклась от фантастических планов (как поправить то, что испорчено) и нашла себе другие занятия — голова вдруг обнаружила, что телу очень неудобно, очень больно, и начала твердить, что так можно навсегда остаться в погребе, если не дать этим типам то, чего им хочется.

Но я не могу этого сделать. Не могу, не хочу, наверное, я и наполовину правильно не делал свою работу, иначе меня бы здесь не было, — но все равно я не собираюсь закончить ее свержением Табини.

Только одна надежда у меня, твердил себе Брен. Табини, когда ему надо, очень хитрый и осмотрительный сукин сын. Черт его побери, зашел с карты, которую все равно побьют, — знал, что земляне из-за меня не начнут войну; и, не имея в своем теле ни одной человеческой косточки, вовсе не чувствовал того, что должен почувствовать человек. Свое телевизионное интервью айчжи получил. Теперь сможет показать всему миру и землянам в том числе, что Брен Камерон к нему расположен благожелательно; точно выбрал момент, прислал эту телевизионную команду очень вовремя и получил нужное ему интервью как раз перед тем, как другая сторона прислала агентов со своими требованиями к Илисиди, которая, наверное, разыгрывает из себя нейтралку, сидит на заборе и выбирает, на какую сторону спрыгнуть.

Шах и мат.

Да, Табини, выбрал ты для меня позицию, крепко подставил. Спасибо тебе, Табини. Преогромное спасибо.

Но ты нам нужен. Мир или война — вот что зависит от того, останешься ли ты у власти. Знаешь, что меня наши заменят. Дадут тебе новенького с иголочки пайдхи, новую величину для нумерологов, чтоб было им что вычислять и о чем спорить. Перебрось им кости — пусть сами возятся с новой загадкой, с людьми, которые реагируют не так, как атеви.

Сукин ты сын, Табини-чжи.

Время тянулось и тянулось, растягивалось в долгие часы, от страха то к боли, то к скуке, то к острым мучениям одеревеневших мышц, одубевших рук и ног. Холодный металл и холодный камень. Грома он больше не слышал. И не мог найти удобного положения для ног, никак не мог повернуть их так, чтобы не отдалось в спине, в коленях или плечах, и каждая попытка отдавалась болью.

В тишине и темноте от воображения один вред — слишком много телевидения, как сказал бы Банитчи.

Но Банитчи либо сменил шкуру — а это означало бы, что его ман'тчи всегда был несколько иным, чем думал даже Табини, — либо Банитчи постигла такая же беда, как меня.

В самых сокровенных мечтаниях Брену сейчас виделось, как в дверь входит Банитчи или Чжейго, перерезает шнуры и освобождает его раньше, чем оппозиция заносит персону пайдхи в список неотложных дел. Может быть, они и откладывают теплый разговор со мной только потому, что ищут Банитчи и Чжейго. Может быть, потому Чжейго и умчалась так быстро, когда мы с ней говорили последний раз и ее вызвал по переговорнику Банитчи, — может, Банитчи что-то узнал и связался с ней, понимая, что они вдвоем должны остаться на свободе, чтобы как-то вызволить меня…