Он лёг на подушку, и в тишине смотрел на такую же пустую, соседнюю. Для чего-то на этой широкой кровати так и было три подушки, как при Маришке.

— Мариша, — зашептал, — Мариш, где ты? — перевернулся на спину. — Лучше тебе там, скажи мне, лучше? Я ленты тебе привёз и сок яблочный, ты любила. Марина, господи, ну ответь же хоть что-нибудь. Как мне теперь жить, что Юльке говорить, как Илье в глаза смотреть, матери твоей?.. Ушёл бы вслед за тобой… да сил нет. И наши пропадут.

Он встал и зашёл на лоджию, плюнув на всё, закурил, смотря на чёрное небо и вспыхивающие огни салюта. Дёрнул фрамугу на себя, поддалась, окутав ледяным воздухом.

— Ох, Марина…

Выкурив сигарет пять, а то и больше, давя рвотные позывы, он взял смятые листы в руки, они пахли зимой, знакомыми духами и Ксюшей — его Фенеком.

Он не узнал ничего нового, но за ночь прочитал его бессчётное количество раз, то приближая к глазам, то отодвигая, не признаваясь даже себе, что читать мешают слёзы.

Она писала, что любила его, что любит, что будет любить, может быть, всегда. Она просила прощения и каялась. Она говорила, что жалеет, а через строчку, что не жалеет. Она клялась в своей невиновности, а потом снова просила прощения. И он видел её, видел так, словно она сидела рядом. Видел её красный от слёз нос и глаза, и пятна на шее и лице… Она сказала, что избавилась от ребёнка, ещё до того, как узнала о смерти Марины. Сначала она всё ждала, что Сергей придёт, остановит, потом ждала, что он пожалеет о том, что так обошёлся с ней, а потом стало неожиданно тихо… она поняла, что некоторые вещи нельзя вернуть, за них нельзя оправдаться или их искупить. И что никто не нуждается в искуплении.

И снова говорила, что жалеет, а потом клялась, что не жалеет… и так столько раз, сколько прочитал это письмо Сергей.

В день Маришиных похорон он сказал Марго, что не хочет видеть Ксюшу, что увольняет её любым числом, на любых условиях, но чтобы в конторе её не было. Тогда уже было ясно, что в том, что случилось, нет вины Фенека. Она так и не позвонила. Юля была дома, и звука домашнего телефона не слышала, а сотовым Марина пользовалась редко, и уж точно, он не был известен Ксюше. Последний разговор Марины был с Юлей, она позвонила из комнаты и попросила дочку принести в спальню стул, хотела открыть фрамугу, защёлка была высоко. Юля принесла первое, что попалось ей — старый табурет, на который привставал Сергей, когда развешивал гирлянды по стенам с высокими потолками в элитном доме.

Из-за образования в головном мозгу, у Марины были нарушены не только рецепторы обоняния, но и координация. Как случилось, что ёлка стала невыносимо пахнуть для Маришки, никто не ответит. Встав на табурет, она открыла на себя фрамугу, но покачнувшись, упала. Вниз. С седьмого этажа.

Делопроизводство было прекращено за отсутствием состава преступления, и смерть Марины была признана несчастным случаем. Для всех, кроме Сергея.

Он не должен был оставлять Марину одну.

Он должен был вынести ту ёлку, выкинуть табурет, открутить защёлку на фрамуге… предотвратить, каким угодно способом.

Но он уехал к любовнице и там разбирался с незапланированной беременностью последней.

По его вине, потому что позволил себе поверить, позволил не задумываться, позволил окунуться, как ему казалось, в любовь…

Но ужас состоял в том, что он, вопреки всему и вся — всё ещё любил свою Фенек. Её острое личико и веснушки, пряди волос и аромат духов.

Любил.

А себя — ненавидел.

После сорокового дня, он сидел в темноте пустующей бухгалтерии, на месте Ксюши, и мечтал умереть. Сей момент.

— Как ты? — спросила Марго, имевшая привычку оказываться не в том месте и не в то время.

— Всё вери гуд, май дарлинг.

— Ты пьян?

— Я не пью, — ухмыльнулся, — к несчастью. Хотел бы я сейчас нажраться и не думать, хотя бы час, — ногти помимо воли царапали собственную кожу головы.

— Хватит, это ничего не изменит, — Марго придержала руки Сергея, не давая ему причинить себе вред, хоть и номинальный. — Серёжа, ложись в больницу, добром тебя прошу.

— Не мели ерунду, — отмахнулся.

— Серьёзно! — она глянула на синеватые ногти мужчины. — Это ненормально, посмотри. Сейчас ты загнёшься, кому легче станет?

— Марго, не лезь, а.

— Я этого не слышала. Слушай, я была в нашей больнице, ну, по своим делам… и зашла к кардиологу, вот, — она протянула визитку. — Сходи, не смотри, что там по-простому всё, не как ты привык, если нужны будут дополнительные обследования, он направит, но врач от бога. Сходи, очень тебя прошу, ты чёрный весь…

— Негром стал? — ухмыльнулся, зло.

— Не ёрничай, Серёж, пообещай, что сходишь.

— Вот пристала, хорошо, мамочка, схожу, вот тёщу в санаторий пристрою, а то она совсем сдала, с Юляшкой разберусь, проект ещё, — он зажмурил глаза, борясь с колющей болью под веками и тоской, что буквально сжирала его, наряду с чувством вины.

— Раньше! А то некому будет тёщу в санаторий сдавать.

— Всё, я понял, понял, схожу. Не зря тебя мужики бросали, кол ты в заднице, а не баба.

— Кол — так кол, но ты сходи, — открывая дверь. — Ксюшу видела в больнице, — смотря, словно что-то пытаясь найти в лице Сергея, у которого, казалось, застыли клетки, не то что мимика.