— А ты снова ругаешься, — парирую, не заостряя внимания на прозвище, которым он меня назвал. Впервые не Евой и не по имени-отчеству. Бабочка, надо же.

— Это в крови, — фыркает, подхватив рюкзак и достав из него новехонькие кроссовки и спортивные брюки. — Переодевайся. Не бойся, новье все, — успокаивает, поймав мой изумленный взгляд.

— Беляев, ты рехнулся, — снова шепчу с плохо скрываемой злостью. — Ты мой ученик.

— И что? — вздергивает бровь.

— Что обо мне подумают?

— Что ты охренительно сексуальна в моих спортивках и кедах, — не задерживается с ответом. И каждое его слово острыми мурашками по коже. — И что ты классная училка, раз ученики настолько тебя любят. Одеждой вон жертвуют, — и впихивает мне в руки брюки с кедами. А у самого черти ламбаду выплясывают в глазах.

— Беляев, ты…

— Не зли меня, Бабочка, — шепчет, нависнув надо мной, вмиг окутав своим терпким запахом. — Иначе я сам тебя переодену. И поверь, красивая моя, лучше тебе это сделать самостоятельно.

— Ты забываешься, Беляев, — собрав всю свою злость. Швыряю в него одеждой. — Думаешь, раз папа олигарх тебе все можно? Думаешь, все можно получить, если только очень захотеть?

Одежда падает на пол с глухим стуком. Стас же смотрит на меня, наклонив голову на бок. И от его взгляда пол мира можно в льды заковать. Но мне плевать. Потому что он всего лишь зарвавшийся мальчишка, привыкший получать все по щелчку пальцев. И потому что сейчас я права и его нужно поставить на место иначе я не смогу здесь работать. Иначе из примерной жены и педагога с идеальной репутацией превращусь в предательницу и распутницу.

Стас не говорит ни слова, подхватывает свой рюкзак и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. А я, прихрамывая, добираюсь до своего стола, плюхаюсь на стул и роняю голову на руки, пряча лицо в ладонях. И не замечаю, как по щекам стекают слезы. Смахиваю их тыльной стороной ладони и долго смотрю на черные полосы от растекшейся туши, не понимая, почему я плачу. Вздыхаю. Это нервное. У меня сложный класс, который уже больше месяца не хочет принимать меня, как своего классного руководителя. У меня восьмилетний сын, который напрочь отказывается возвращаться домой без меня. У меня муж, в очередной раз пытающийся устроить мою личную жизнь. И Стас…этот наглый и упрямый мальчишка, которому зачем-то понадобилась я. И который вопреки здравому смыслу нужен мне.

Достаю из сумочки влажные салфетки и пудреницу. Медленно, глубоко дыша, стираю макияж, и возвращаюсь к тетрадям. Сегодня Даня у бабушки с дедушкой, поэтому домой можно не спешить. Откладываю последнюю проверенную тетрадь и отчетливо понимаю, что не хочу домой. А еще…я боюсь возвращаться домой, где меня ждет муж, вдохновленный своей новой безумной идеей. Гляжу за окно. Дождь прекратился, но всполохи грозы по-прежнему слепят своей яркостью.

Навожу порядок на столе: стопку тетрадей кладу на край, ручки рядом, тут же ежедневник. Поднимаюсь, с неохотой всунув ноги в туфли. Ступню тут же сводит судорогой и я невольно бросаю взгляд на брошенные Стасом кеды. Может, плюнуть на все и засунуть подальше свою никому не нужную сейчас гордость?

Качаю головой, пережидаю волну судороги, подхватываю журнал, который нужно занести в учительскую, и в дверях сталкиваюсь с Беляевым.

Он промок. Вода стекает с его взъерошенных волос на затянутые кожанкой плечи. Но он не замечает крупных капель, прокладывающих влажные дорожки по его шее. Спокойный и холодный, что арктические льды. Но буря, беснующаяся на дне его темных глаз, выдает его с головой. Ничегошеньки он не спокойный.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминает срывающимся голосом. И морщится, потому что – я уверена – ему не нравится, что я слышу его слабость.

— А ты на мои, — снова парирую, прослеживая путь очередной дождевой капли, сорвавшейся с его волос, упавшей на висок, катящейся по скуле, через ямочку на щеке, вдоль рвущейся под кожей артерии.

— Не любишь ты его, — вдруг выдыхает с какой-то отчаянной радостью.

— Что ты можешь знать о любви, глупый мальчишка, — качаю головой, разворачиваясь к нему спиной и возвращаясь в кабинет. Боже, как я устала. Когда же закончится этот долгий день?

— …любовь, — останавливает хриплый голос меня на полпути. Оборачиваюсь и тону в его черном, что грозовое небо, взгляде. — Ее голодный взгляд

Сегодня утолен до утомленья,

А завтра снова ты огнем объят,

Рожденным для горенья, а не тленья…

— Шекспира цитируешь, браво! — не удерживаюсь от издевки. — За красивыми словами может любой дурак спрятаться. Но это ничего не значит.

— Одевайся, Бабочка, и я покажу тебе, что такое любовь, — и протягивает мне бумажный пакет. Беру на автомате и долго не решаюсь заглянуть внутрь. Стас тем временем сгребает в рюкзак свою одежду, забирает у меня журнал и уходит, бросив напоследок: — У тебя пять минут. Не успеешь, будешь переодеваться при мне.