А надо было сразу Сашку послать, что б шел к своему олененку, пусть в дом наш переезжают, все забирают, мне уже без разницы. Я даже толком ревновать не могу, разочарование выжгло все. И дело уже не в измене, а в том, что убил все доверие к нему, то, за счет чего мы жили все эти годы — чувство плеча рядом и всегда прикрытый тыл. А теперь я одна во всем этом, вот поэтому и ненавижу.

За дверью слышу его шаги. Интересно, что он будет сейчас делать, дверь выносить или просто требовать, чтобы вышла? Если так, то я его просто убью. И все равно если детей разбужу.

Но он ничего не делает, только ходит. Шаги то приближаются, то отдаляются. И мне опять не хватает воздуха. Психологическая атака что ли такая, попытка взять меня измором?

Думаю обратно включить воду, лишь бы не слышать этих метаний за дверью, когда он все-таки скребется в дверь.

— Саня, Санечка… Давай поговорим, просто поговорим, и я тебе обещаю… Если ты захочешь, то я сразу же уйду, — голос у Сашки сейчас такой загнанный, словно это не я, а он сидит, закрывшись в ванной.

Жалость жалостью, но нельзя же каждый раз плыть от грустных интонаций? Я бы, наверное, так и осталась стоять в ванной, если бы он не продолжил.

— А хочешь, я сейчас уйду? Прямо сейчас. Ты только скажи, да или нет.

И во всем сегодняшним капкане, это был первый глоток свободы, предоставленный мне. Если скажу «да», он уйдет. Скажу «нет» — останется. В том, что он так поступит, я не сомневаюсь.

Вот только что мне выбрать, я не знаю.

— Саня, пожалуйста. Я сегодня перегнул палку, извини. Просто… пришел к вам и понял, что не смогу уйти.

Хоть нас и разделяла дверь, да и говорил Саша тихо, но мой слух все равно жадно впитывал каждое слово.

— Вы же моя семья, мое все…

Я громко хлюпаю носом. Надо же, сама даже не заметила, как разрыдалась.

— Санечка, ты только там не плачь… — он тоже все слышит через эту несчастную дверь. — Сань. Знаю. Я все испортил, все похерил. Ты даже не представляешь, как сам себя за это ненавижу. Открой дверь, прошу, давай поговорим.

Слушаю и реву, даже дышу через раз, чтобы не пропустить ни одного слова. Знаю, что не надо слушать, но ничего с собой поделать не могу. Его слова — это все, что у нас сейчас осталось.

Впрочем, он тоже замолкает. Опять мечется, и, наконец, хорошенько так бьет по двери. Напряженно дышит, вроде бы тоже через раз.

— У меня с ней ничего не было… Вернее было, но это только секс, и то пару раз… Не оправдание, знаю. Да и может разве оно здесь быть? Однажды проснулся, и показалось, что себя уже не помню… Каким был, с чего начинали. Захотелось понять, как это без тебя, чтобы вернуться… Чтобы опять найти то, что было… Нас найти. Дурак. Хотел не потерять, а в итоге…

Его голос спускается ниже по двери, видимо сел на пол.

И опять эта гнетущая тишина, которая ранит сильнее любых слов. Пытаюсь понять его слова. Разве я сама не чувствовала сама нечто подобное, задаваясь извечным вопросом кто я и где я? И сомнения были, они во мне всегда были. Но разве это повод?! Я хоть раз задумывалась о ком-то другом?

Хочется сказать все это ему, закидать его вопросами, ответы на которые на самом деле знать не хочу. Но не могу даже звука из себя выдавить.

Так и сидим, он там на полу, а я здесь на краю ванной. Может быть так всю ночь и просидели, если бы в коридоре не зашуршали новые шаги. Сначала подумала, что Чернов все-таки решил уйти, но потом услышала Рому.

— Па, ты чего здесь, на полу?

Сашка отвечает не сразу, выдумывая слабое оправдание:

— Жду, пока мама ванную освободит. Ты чего не спишь?

— Да так, голова чего-то болит, — Ромка еще сонный, но все равно какой-то вялый. И я напрягаюсь, даже реветь перестаю.

— А чего такой красный? — Сашка тоже видимо забеспокоился.

— Не знаю, жарко как-то…

Слышу, как Чернов встает с пола, впрочем, я тоже уже дрожащими руками отпираю замок ванной. Получается не сразу, но когда оказываюсь в коридоре, Саша стоит возле Ромки и трогает ему лоб.

Нет, нет, пожалуйста, нет.

— Горячий, — констатирует он. Одно слово, подобное приговору.

Я подлетаю к Роме, но до последнего боюсь дотронуться, вдруг Саша ошибается? Впрочем, сын действительно красен и вял, даже колючки его сейчас не чувствуются.

— Это просто температура, — шепчет то ли мне, то ли себе Сашка. — Это просто температура.

Мы не всегда такие истеричные родители, как в эту ночь. Мы вообще по жизни бываем вполне адекватными. А порой даже милыми.