Она вновь делает глубокий вдох.

– Я найду тебя, – говорит она и босиком отправляется в путь.

Из-за кустов шиповника за ней с тревогой наблюдает фавн. Когда она уходит, он пускается следом.

Во время пробежек Адам не сразу входил в нужный ритм – обычно это удавалось ему на второй, а то и на третьей миле. «Может, бег на длинные дистанции – не твое?» – деликатно намекнул тренер в самом начале занятий. А потом еще раз намекнул, уже менее деликатно. А потом сдался: Адам исправно ходил на тренировки и всякий раз пробегал нужные километры. Впрочем, ни одного соревнования он до сих пор не выиграл – эти неловкие первые десять минут тянули вниз всю команду, но…

Стоило ему разогреться и вспотеть, как напряжение исчезало без следа, дыхание становилось ритмичным и тяжелым, а волной адреналина и эндорфинов начисто смывало боль и скованность в мышцах от предыдущих тренировок. Когда это происходило, Адаму становилось очень хорошо – даже на дорогах без обочин с кучей утомительных подъемов и спусков или (как сейчас) на тропинке вдоль старой железной дороги, забитой наглыми велосипедистами и группами мамаш с прическами гофре и в коротких топах пастельных оттенков.

Целых сорок пять минут – а то и час, и полтора – мир принадлежал ему одному. Он был один в этом мире. Беспечное, блаженное, прямо-таки священное одиночество!

Сейчас оно пришлось как нельзя кстати, потому что с хризантемами все прошло хуже некуда.

– Нарочно выбрал цвет блевотины? – спросила его мать.

– Других там не было.

– Подумай хорошенько. Ты уверен? А то я ведь съезжу и посмотрю, мне нетрудно.

Тихим и ровным голосом он ответил:

– Других не было.

Она неохотно уступила.

– Такое, конечно, возможно – конец сезона, как-никак. Но ты ведь мог купить другие цветы – не настолько похожие на… продукт человеческой жизнедеятельности?

– Ты велела купить хризантемы. Если бы я купил что-нибудь другое, ты бы отправила меня обратно – и утро коту под хвост. Причем у нас обоих.

О том, что глупо тратить на цветы кучу денег (когда он уже третью зиму подряд ходит в одной куртке), Адам умолчал.

Мама помолчала с минуту, потом взяла у него паллет с цветами и, даже не сказав «спасибо», понесла их во двор. Несколько минут спустя, когда он переоделся в беговую форму и выскочил на улицу, мама уже копалась в клумбе вдоль дорожки. Она что-то крикнула Адаму вслед, но у него в наушниках громко играла музыка – он вроде как ничего и не услышал.

Родители… Нет, они не всегда смотрели на него с такой злостью/недоверием/опаской. Детство у Адама было нормальное, в семье его за глаза называли «даром свыше»: спустя четыре года бесплодных (в прямом смысле слова) попыток зачать второго ребенка родители отказались от этой затеи. А через восемь месяцев, как оно обычно и бывает, на свет появился Адам.

Мать называла его «мой малыш». Слишком долго. Слишком много лет подряд. В конце концов в этом слове больше не осталось любви – оно произносилось свинцово-тяжелым назидательным тоном. «Ты нам не ровня и никогда не станешь ровней», – словно бы говорили родители. Особенно когда Адам начал дружить с девочками. А с мальчиками – так и не начал. Особенно когда он отказывался смотреть матчи Суперкубка, предпочитая им церемонии «Оскара». Особенно когда они увидели в нем «немножко гея».

Мать однажды сказала это прямо при Адаме – после воскресной службы, когда они сидели за столом в закусочной «Вендис».

– Тебе не кажется, что он немножко гей? – громко спросила она отца.

Пятнадцатилетний Марти в ярости уставился на свое шоколадное мороженое; одиннадцатилетнему Адаму показалось, что ему влепили пощечину – так сильно заныло лицо.

А ведь он всего лишь упомянул, что сын их учительницы ходит на танцы – и говорит, что там очень здорово.

– Нет, – слишком поспешно и слишком строго ответил отец. – Никогда больше так не говори. Разумеется, он не гей. – При этом он пристально поглядел на Адама, давая понять, что это не столько его личное убеждение, сколько приказ. И заодно строгий запрет на посещение каких-либо танцевальных кружков.

Больше тема танцев в семье не поднималась.

Терны были не дураки. Адам очень быстро научился правильно искать в интернете все, что нужно, – еще до того, как родители узнали о существовании такой штуки, как родительский контроль на роутере. Да и они, люди образованные, прекрасно понимали, что окружающий мир меняется с каждым днем. Но порой казалось, что эти перемены происходят только в далеких мегаполисах и не добираются до провинции, где высшее образование и ум нужны людям лишь затем, чтобы улыбаться и помалкивать о своих убеждениях, а не ставить их под вопрос.

В конце концов, отец – священник евангелической церкви. Адам – его сын. У такой семьи, хоть ты тресни, не может не быть проблем с принятием реальности.

В общем, Адаму запрещали ночевать у друзей, а домой он должен был возвращаться куда раньше, чем в свое время Марти. В первую очередь это касалось дружбы Адама с Энцо (и почти не касалось его дружбы с Линусом, ведь о Линусе родители практически ничего не знали – за что огромное спасибо Анджеле, которая прикрывала его при любой возможности). Разумеется, Адам был обязан посещать церковь – один раз в среду и два раза в воскресенье, а летом целый месяц проводить в христианском лагере, куда Марти ездить не заставляли (впрочем, тот охотно ездил в лагерь по собственной воле). Родители даже пытались запретить ему школьный театральный кружок – пока он не сообщил, что записался еще и в беговую команду.