Они снова сидели на кухне около чайника. Семенов, гора горой, спиной упирался в угол, рядом грыз сушеную дыню Валька. На одной скамейке с учителем - гость. А на второй каким-то невероятным способом поместились все пять абсолютно безгласных девушек, причем худенькой была только старшая. Распаренные и прокаленные тела приобрели очень забавную раскраску: сплошные белые пятнышки с розовыми контурами. Как у гепардов. Или рептилий. Чайник был уже второй. Тела заново насыщались водой и постепенно приобретали вес. Но он все равно оставался недостаточным, чтобы двигаться, не опасаясь покинуть эту землю.

– Мы с твоим братом всегда конкурировали. Он - из бокса, я из самбо. И всегда, как только получалось, и сами кумитировали, и учеников стравливали. Тогда ведь в контакт не очень-то можно было. Но бились все равно. Где случалось. Не глядя на потери... Это потом понимание карате как искусства, как философия пришло... Уже потом глубина открылась... Мне повезло, что я Учителя обрел... Он уже тридцать лет в Саянах живет. Раз в год спускается и в условном месте меня неделю поджидает. Если я в то время не могу, опять уходит... Но в медитации мы все время встречаемся... Так, барышни, все спать! Ты не удивляйся, что так рано: сейчас луна большая. Мы каждую ночь на горку бегаем тренироваться. На энергетике. Всем спать до луны!

Глеб смотрел, как девушки, словно малые дети, послушно встали, разом собрали посуду и неслышно вышли. А Анюта еще успела смахнуть полотенцем со стола крошки. Валька вдруг спросился:

– Пап, а я с вами можно не пойду? Ночью? Мы на сейчас с ребятами за ягодой на ту сторону сговорились. За кислицей. Можно?

– Можно. Но тогда перед сном отжиматься.

– Ос-с, сэнсэй!
– Мальчик серьезно поклонился, разведя широко в стороны кулачки, и вприпрыжку выскочил.

Семенов ухмыльнулся:

– Чемпион растет. По фехтованию на мече. Ты как, ничего?.. Вроде что сказать мне хотел? Или показалось?

– Хотел. Ночью-то тот невежа с автоматом тоже меня с закрытыми глазами искал. На энергетике.

– И что? Говори мне прямо в лицо, я же солдат.

– Это... не твой ученик?

– Мой.

– Ты же говорил, что с уголовкой не работаешь?

– Это не уголовка. Это охрана Хозяина... И учу я их не жизни, а бою.

– Бою? На большой дороге? Врачей, пусть по тухлятине, убивать?

Семенов встал, тяжело продавливая пол, подошел к окну, подергал марлевую штору. Поправил горшочек с засохшим цветком. Резко повернулся:

– Я мастер. Я умею убивать и делал это на трех войнах весьма неплохо. И я учитель: я умею научить тому, что умею как мастер. А еще я родил детей. И теперь сижу, как могу, на этом вот месте: я их должен вырастить. Сижу и пухну - не могу я в мире! Сколько сил спорту отдал, а и спорта нет. Вот мои девчонки в такой форме, слышь, а на "мир" не вывез весной, бабок не было. Поэтому у меня есть только одна отдушина: учить солдат. Не спортсменов солдат. Ловких, умелых, в общем, сделанных... Тех, что реально сейчас и в Таджикистане, и в Абхазии дохнут. Или побеждают. Но в любом случае они только исполняют приказы. Без оценок и слез. Их задача - делать свое дело. Как можно лучше.

– Так они в нас - в уродов!
– в упор не попали. Это при свете-то фар! И мой галстук здесь ни при чем!

– Стоп! А чего мы орем?.. Что, мне нужно сожалеть по тому поводу, что перед тобой там был двоечник? Ну, повезло. Судьба... Я бы и сам, слышь, куда-нибудь бы уехал. Повоевать... Одна беда - идеи хочется. За Родину бы. Без идеи не смогу... Ты тоже хорош: ведь если бы раньше пороху не нюхнул, то, можно подумать, что сейчас бы мы с тобой тут орались... Объясни лучше, почему тебя сейчас так зовут? Ты же был...

– Мы с братом в "Белом доме" крестились. В Бориса и Глеба.

– Значит, Керим сейчас - Борис?

– Значит.

Глеба определили ночевать на веранду. Он лежал, расстегнув жаркий спальник, и слушал спокойный ровный шум реки, смотрел на такую безобидную сегодня луну. И не мог отделаться от обиды. Что за судьба? То с лошади в шесть лет падал - думали, всё, то на его "копейку" "КамАЗ" наезжал - опять выжил... Почему и кем это может решаться: сдохнуть тебе сегодня или покоптить еще лет семьдесят? Вот луна, она бы точно так же светила и сегодня, а девушки бы в ее свете в грациозном журавлином стиле исполняли ката на вершине горы, даже если бы он вчера схлопотал пулю в затылок. Ведь пропал же в далеком-далеком Красноярске человек. И кому до этого дело? Эта старая алтайка со спящим сыном и не знает, как где-то рыдает сейчас какая-то Евгения Корниловна. Почему он, дерево, не позвонил ей из Бийска? Было же время на автовокзале. Вот отсюда и все приключения: забыл о друге - забыли о тебе. Предательство потянуло предательство, и водила уехал. Нужно бы позвонить, утешить. А вдруг там все обошлось? Тогда и самому утешиться... Или это он так хочет просто поскорей смотаться отсюда? Чья судьба его действительно волнует - Володина или своя? Попробуй тут быть непредвзятым... Ум лукавый. Лукавый. Лук - это горечь и слезы. Слезы жалости. К себе. "Себе" - "се" и "бе": "се" - этот, "бе" - был. Жалость к этому, который был. Былой. Лукавый ум - горечь о былом, без будущего. Будущее же не лукаво. Оно без слез и горечи. Оно как радуга. Да, именно радуга - радость, раду-га... га-га-га... есть хотите... да-да-да...

Когда томная луна заползла за соседний черный гребень и небо разом разразилось мириадами звезд, танцующих в бродячих по ущельям воздушных потоках, Семенов со своей командой спустился домой. Осторожно, словно гигантская черная кошка, и совершенно бесшумно, как он иногда мог, не смотря на свои сто двадцать килограмм живого веса, прошел на веранду. Огляделся, присел, укрыл разметавшегося гостя и приложил к виску два пальца: пульс был напряженный, баня не пробила. Глеб спал, но с очень серьезным видом что-то бормотал. Семенов склонился ниже. "Серый волк под горой... караулит путь домой..."