Глава четвертая

Утро. За верандным, во всю стену, окном, из плотной белой пелены, как из Великого Дао на нежной китайской гравюре, темным искривленным клубком длинных свитых ветвей проявлялась ближняя к дому сосна со сломанной когда-то верхушкой. Дальше смутно торчал один из столбов спортивной площадки с частью перекладины и висящим, мокрым от росы, мешком-мокиварой... И ... больше ничего, кроме приближаемого туманом уже привычного, громкого и ровного журчания. Туман. Тело после вчерашней пропарки как чужое. Нужно немного пошевелить руками и ногами, чтобы убедиться в их существовании. Но эта неубежденность заполняла сознание радостью чистоты и полноты неги. Над самой головой, поперек веранды, от стены дома к раме, протянулась бельевая веревка, вся увешанная пучками сушащихся трав. А на стене гвоздями была распята свежеободранная, сюда изнанкой, еще немного воняющая уксусом, шкура молодого медведя. "Любопытный был мишка. Лошадей все пугал". Да, любопытный. Как и другие тут, имен называть не стоило. Он пугать, видишь, любил... А за такое убивают. Но чаще всего люди убивают только из страха...

Рядом со спальником Глеба, прямо на недавно выкрашенном, чистейшем оранжевом полу стопочкой лежали его выстиранные и несколько отглаженные брюки, рубашка и вычищенный пиджак. Он протянул руку, засунул ладонь в верхний карман. Между пальцами залегла фотокарточка. Закинув голову поудобнее, он всматривался в маленькое изображение маленькой девочки и наслаждался накатывающими волнами давно уже привычной, не острой, как раньше, тоски. Еще два года назад при одном только воспоминании об этих тоненьких пальчиках, золотом цыплячьем завитке и всякий раз так упрямо вздуваемой нижней губке он терял равновесие и, прижимаясь к стене, должен был сгорбившись ждать, когда вернется дыхание.

...Все более редкие встречи и совместные прогулки по культмассовым зрелищам и паркам с мороженым были просто обязательным ритуалом. Эти игры в "исполнение отцовского долга" всегда сродни такому же обязательному упрятыванию своих культей и пустых глазниц инвалидами. Вопросы, ответы, рассказы о школе и работе, об автомобилях и бабушках... Катюша очень аккуратно играла свою роль, она никогда не сбивалась. От этого Глеб и сам становился очень правильным, очень терпеливым и "педагогичным". Подчеркнутая неэмоциональность их свиданий, а точнее сказать, жестокая дозируемость только положительных чувств заставляла потом - Глеб был уверен, что и ее тоже!
– расставшись, отчаянно восполнять недостачу "неразрешенных" встречей обид и невыплеснутой горечи срывом гнева на всем, что было тоже дорого, но доступно постоянно. И если жена сердцем матери понимала, отчего ребенок "после отца" ведет себя так протестующе взвинченно, то для тещи это было прекрасным поводом лить все помои на одну голову... С каким-то позорным ужасом он в первый раз поймал себя на мысли и уже никак не мог от нее отделаться, что ему гораздо больше нравится общаться с Катюшкой в воображении. Там, где можно было совершенно не контролируя себя, "по-взрослому" делиться с дочерью мыслями и чувствами, каковыми бы они ни были в этот самый момент. Этот воображаемый диалог, постоянно удлиняясь, в конце концов стал для него той необходимой свободой их отношений, которая пусть призрачно, но восполняла ритуальную пустоту посещений кино и кафетериев.

На фотографии Катька не походила на него ничем, кроме характернейшего разреза "татаських" глаз. А еще говорят, что первенцы в отцов. Он вспомнил ее любимую припевку, которой ее научила с тайной издевкой теща: "Светит месяц-луна над головой. Где ты, где ты, татарин молодой?" Дочка обожала луну. Вот один, отчего-то оставшийся в памяти разговор. Кате было четыре года, они спешили еще очень темным зимним утром в детский садик. Половинка побледневшего месяца обмылком висела справа за ревущим в шесть рядов включенных фар уже деловым проспектом.

– Папа! А почему луна с нами идет?

Он взглянул вверх:

– Она не идет, она плывет.

– Как это плывет? По чему плывет?

– По небу. Ты рот закрывай, ветер вон какой холодный.

– Плывет по небу как по реке? А почему с нами плывет?

– Потому что она любопытная, хочет посмотреть - куда мы пошли.

– Куда-куда? В детский садик. Ой, а куда она девалась?

– Спряталась, застеснялась.

– Чего застеснялась? Нет, вон опять плывет. Папа, она не застеснялась, она нас любит. Правда же, любит? Поэтому за нами смотрит. Я ведь тоже на нее смотрю, потому что люблю. Люблю, как волк.

А сам-то он в детстве помнил ли луну? Москвич по рождению и сути, дитя бескрайнего асфальта и круглосуточного машинного гула, посыпанного солью грязного липкого снега и черных сосулек, он вообще не помнил зимней природы. Уже попозже была хоккейная площадка с "Золотой шайбой" и, может быть, еще парк в собачьих следах. Но и тот скорее запомнился своей поздней осенью с красными от множества ягод ранетками и рассыпанными по свежему снегу кленовыми вертолетиками. И новогодней елкой с горками и драками стенка на стенку с мальчишками из "А" класса... Луны, кажется, в Москве в те годы вообще не было... Природа робко появлялась весной: они ездили на новеньких троллейбусах к Новодевичьему монастырю, где под стенами на валах терпко пахла ядовито-маркая, если по ней вываляться в школьном костюме, свежепробивающаяся трава. И еще зацветала огромная старая акация возле школы... Все истинно живое было связано только с летом, с деревней дедов и потом, еще попозже, с Сибирью.

Под окном веранды послышались голоса, нужно было вставать. Сегодня Семенов должен был отвезти его на кордон в тайгу. Глеб, быстро одевшись в собственную рубашку и брюки, босиком вышел на двор. Солнце сбило туман, и тот мелкими рваными клоками удирал в соседнюю седловину, оставляя по ходу влажный след на блестящей синеватой хвое перемешанных по склону сосен и елей. Глеб, с полотенцем на плечах, легко сбежал по каменной тропинке к речке и замер: на берегу, не слыша его из-за шума потока, три обнаженные по пояс девушки, воздев руки, пели мантры неведомым никому богам. Картина стоила того, чтобы остаться в живых хотя бы до сегодняшнего утра... Осторожно брел он от них вверх по подмытому, густо усыпанному старыми сосновыми шишками берегу и глупо улыбался. За поворотом перевел дух, полил холодной водички на затылок. И нашел тот самый родник с золотыми искорками, пляшущими в середине небольшой, но глубокой котловинки. В окоеме склонившейся по кругу травы вода была более чем просто прозрачна - она была сказочно хрустальна. В чуть дрожащей под неяркими бликами глубине играли маленькие песчаные фонтанчики из черных и золотых крошек. Чаша хранила покой, и лишь по вытекающему в реку ручейку было видно, как много здесь давалось жизни. Сзади к нему подошел Валька с алюминиевым бидоном.

– Здравствуйте. Пойдемте чай пить, сейчас папа лошадей приведет.

– Привет, герой. Что за лошади?

– А соседские. Наш сосед, дядя Петя, держит двух лошадей. Гнедко и Ласточку. Мы у него их берем для поездок в горы. Когда, там, кому нужно продуктов привезти. А вы к нам надолго?

– Ничего пока не знаю. Правда, не знаю.

– А за что вас чуть не убили?

– А за любопытство.

– Нет. Взаправду?

– Я же и говорю. Вроде бы у меня и нос небольшой, а вот сунул куда-то.