Гельвис ощутил, как нарастает в нем подавляемое всю жизнь желание сделать что-либо безрассудное. Вот сейчас. С ходу.

Сейчас или никогда. И будь, что будет!

Он по капельке принялся высвобождать свое сверхчувствование. И услышал такое же сокрушительное встречное Ларрино желание - головой с трамплина, а таи хоть от нуля, лишь бы заново. Да, разумеется, они оба еще долго могут жить в почете и славе, единственная их задача - быть. Но быть неизменными, такими, какими их привыкли видеть! Они сами возвели берега, из которых не выплеснуться. Там, в старом будущем, все расписано по часам и строчкам, разбито на жесты и акты, другие варианты не предусмотрены. А если не исчерпал себя? Если нет ощущения, что все позади? Человека должно хватать на множество миров и множество жизней. И каждому миру, каждой жизни он должен успеть отдать себя полностью. До последней капли, до последней боли, до последней мысли.

Отдать - и возродиться заново.

Отдать, чтобы возродиться заново!

С первой Ларриной фразы в "Хельге" началось необыкновенное, переносящее их по векам и перенесшее в конце концов сюда, на перекресток Времен. Оба знали, что так оно и будет. Ждали только подходящей минуты.

Дождались.

А неизвестность, бесславье - разве кто-нибудь задумывается об этом в начале пути? Маэстро, занавес!

У Ларры защемило сердце. Тиль? Нана? Но поэтесса поспешила отвести мысль о близких. А также о студийцах, Имре, Лине и... И еще, вероятно, о десятке приятелей. Сейчас она не была убеждена, что необходима им всем, как хотелось бы...

Оборвалась паутинка.

Лови, паучок, ветер

Солнце зашло.

"А Мирабелла Конти?" - почти с той же отстраняющей заранее жалостью подумал Гельвис. И точно так же успокоил себя: - Не обольщайся, актер. Маленькие Мэтью - всегда Короли-только-на-одну-ночь".

Не обращая внимания на доктора Фудырджи, вцепившегося ему в локоть, Гельвис-старший обрушил на Гельвиса-младшего все свое пугающее сходство и связанность с Ларрой Бакулевой, благо не обязательно запрашивать согласие на внушение самому себе. Уловив команду Мигоа на разрыв хроностыка, он изо всех сил стиснул мягкую Ларрину ладонь. И сквозь быстро тускнеющие, сжимающиеся вокруг стены холла, увидел, как восемнадцатилетнее его "Я", хозяин существующего, но уже чуточку измененного настоящего, решительными шагами направляется к девчонке у подоконника.

– Что, правда, клоунарий?
– спросил Моричев, подходя к подоконнику. Лестно было увидеть живого автора. У них в классе только один Ким Васильев сочинял стихи, так и то для стенгазеты, не всерьез. А эта пышная девчонка в огромных "совиных" очках написала для театра, сам декан заинтересовался. Смешно получилось? Дай поглазеть.

– Глазеют картошки из окрошки, у них глазков больше.

– Зато извилин меньше. Не жмись, не для себя же писала!

– Думаешь, для тебя?

– А это надо посмотреть. Может, твою чепуху только слону па подстилку, и то в ветреную погоду.

– Это почему же?

– - А чтоб мигрени не было. Если стоящая штука, чего трепыхаешься?

– Да на, не жалко. Тоже нашелся, Пат и Патиссон!

Моричев засмеялся только один раз. На первой странице. Но стремительное его лицо бушевало светом и тенью, играло непроизнесенными монологами. Всполошенная было его реакцией, она постепенно успокоилась и начала расшифровывать по мимике те придуманные ею слова, по которым летели внимательные, вечно удивленные глаза будущего актера.

– Здорово!
– Моричев захлопнул папку и звонко припечатал ее ладонью. Я буду читать это на экзамене.

– Когда?

– Сейчас.
– Он взглянул на часы.
– Через час. В третьем туре рекомендуют произвольную программу.

– Я знаю, эта вещь зазвучит, надо, чтоб кто-нибудь прочел ее со сцены.
– Девчонка сняла очки, и глаза ее стали незащищенными, как лепестки подснежника на первой проталине. Сведя белые бровки, она деловито спросила: - Выучить успеешь?

– Такое - да не выучить? Ха. Плохо ты знаешь Георгия Моричева!

– Мамочки родные! Так ты Моричев! Как же я сразу не догадалась? И отчество у тебя такое дурацкое, Федрович, да?

– С чего ты взяла? Просто Федорович. Георгий Федорович.

– Странно.
– Девушка потерла лоб.
– Я как раз сейчас вспомнила: ты мне всю ночь снился. Будто мы живем в каком-то стильном городе с бегучими дорожками и дирижаблями, ты известный актер, я - знаменитая поэтесса. И будто мы только что познакомились в телетеатре "Хельга"... А говорят, не верь снам!

– Постой, а дочь Нана тебе не снилась? Ты - Ларра Бакулева!
– Он повернул ее за плечи к свету.
– Конечно, вот же!
– Моричев потряс папкой, оторвал взгляд от покрасневшего лица девушки и перевел на обложку, на фамилию автора. Снова на нее. И снова на папку. Будто сравнивая с фотографией.
– Не Ларра, правда, а Лариса, а в остальном все верно. Лариса Бакулева. Из "Хельги". Мы с тобой отправились в Институт Времени, так? Интересненько... С какой стати нам снился одинаковый сон?

Герка Моричев отступил на шаг, оглядел пустой холл:

– Послушай, тут только что были трое. Чего им надо было, не знаешь?

– Стариковские причуды.
– Девушка пожала плечами.
– Ушли и ушли, не жалко.

...В аудиторию Лариса пробралась обманом. Сделать это было нелегко: к третьему туру допустили всего двадцать пять человек. По счастью, публику в амфитеатре не пересчитывали.

Выпростав из-под красного сукна львиные лапы, на подмостках наискось к зрителям стоял стол комиссии. Пожалуй, и решения тут принимал лично он, стол, только высказываться, по лени, позволял сидящим за ним людям, и то не вслух, а письменно, в листах протокола. Люди сидели напыщенно, безмолвно. Один Перегуда безудержно хохотал, хватался за сердце, довольно крякал. А то, с грохотом отшвырнув стул, подбегал к экзаменующемуся и подыгрывал самым непредсказуемым образом. Рыжему угловатому подростку, с блеском читавшему басни Крылова, велел обштопать его в пинг-понг (он так и выразился: "обштопать"). От девушки, представлявшей в лицах первый бал Наташи Ростовой, потребовал прокрутить мясо на воображаемой мясорубке и кричал издевательским тоном: "Не верю! Не верю! Вы когда-нибудь, извиняюсь, видели, на чем котлеты растут?!"