Подтянув вечно спадавшие ветхие порты, мальчишка ринулся на улицу, под горячие лучи солнца. Та бочка, о которой он только что так кстати вспомнил, была для него настоящим проклятье. Огромная, пузатая, она стояла в самой дальней части двора и напоминала прожорливое ненасытное чудовище, которое нужно было напоить.

Ири подхватил свое ведерко, сделанное им из старого кувшина и куска веревки (настоящее ведро с водой ему было просто не поднять), и вприпрыжку побежал к речке. Пара сотен шагов до нее он и не заметил. С горки, когда руки не оттягивает тяжелый кувшин с водой, бежать было легко. Можно было даже петь что-то веселой или просто смеяться. Назад же взбираться по скользким и острым камням было уже самой настоящей мукой.

– Пустое?! Где этот поганец?! – неприятный визг встретил Ири почти у ворот во двор. – Свинок поить надо, а бочка еще пустая?! А, вот ты где! – еще сильнее завизжала Ингирда, заметив входящего в ворота мальчишку. – сыночка моя ты только посмотри на этого лентяя! Смотри, смотри! Кормлю его, одеваю, сопли ему подтираю, а он, паскудина, ленится! Гляди на него, Вастик!

Ненаглядный сынулька Ингирд и Палина, уже в своем десятилетнем возрасте, был под стать матери, грозя вскоре и во все догнать ее по весу. Хорошо упитанный, теплый пиджачок на нем едва не лопался по швам. Полные щеки чуть свисали, придавая его лицу что-то бульдожье. Он, как мать, стоял скрестив руки на груди и с презрением смотрел на Ири. Вот, даже не думая прекратить жевать медовый крендель, он тоже пытался буркнуть что-то обидное, как подавился.

– Что такое? Что такое? Ну-ка открой ротик! Что там у тебя? Крендельком подавился? Ничего, ничего! – словно наседка обеспокоенно закудахтала Ингрид над сыном. – Что же ты так? Поругать непутевого хотел? Вот! – она вдруг всей многопудовой тушей резко развернулась и с ненавистью уставилась на Ири, который только – только опорожнил свой кувшин в бочку и собирался снова идти за водой. – Вот-вот что ты наделал, паскудная твоя душонка! Сына мово извести захотел глазом своим дурным! Я тебе покажу! Чтобы духу твоего да завтрашнего дня в доме не было! Слышишь?! И кадку наполни! Потом поросей накорми и убери за ними. Паскудина…, – Ири уже припустил к воротам, крепко прижимая к груди кувшин; мегера в гневе запросто могла и розгами так отходить, что потом дня три на пузе спать будешь. – Чуть кровиночку мою не угробил. Я этой твари устрою… Сдохнет у меня, как и мать его сдохла.

Последнего Ири уже не слышал, несясь по тропинке к воде. Нужно было наполнить бочку как можно скорее, иначе Ингрид и правда могла взяться за розги. Едва не поскользнувшись на грязи у берега речки, он наполнил кувшин и начал подниматься в гору.

– Наверное опять поесть ничего не даст. Утречком заплесневелую краюху кинула. Мол, вот тебе, и завтрак, – бормотал он, внимательно смотря, чтобы не поранить босые ноги об очередной камень. – Может хоть у поросей удастся картохи стащить…

С этими мыслями Ири и бегал туда-сюда, пока бочку не наполнил. Когда же он с трудом вылил последнее ведро и с трясущимися от усталости руками и ногами сел прямо на землю, его тут же окатили вонючими помоями.

– Мамуля, а непутевый, помои опрокинул! Таперича вон сидит и бездельничает! – с крыльца визгливо заорал Вастик, подпрыгивая от нетерпения на месте и тыкая пальцем в привалившегося к бочке Ири. – Вона! Вона он! Мамуля! Разлегся, как наш боров и дрыхнет!

Вздрогнувший Ири со стоном поднялся и прихрамывая поковылял в сторону овина, откуда доносилось нетерпеливое похрюкивание свиней. Надеяться, что мегера, его мамаша, сейчас придет и во всем разберется не приходилось. Он чувствовал, что если чуть промедлит, то сразу же почувствует хлесткие удары розог по своей спине.

– Стой, гаденыш! – уже в спину мальчишке прилетел противный вопль Ингрид. – Попадись только мне, я тебе такое устрою!

Ири же даже не обернулся, прекрасно зная, что никто за ним не побежит. В овине он схватил из приготовленной для корма свиней кадушки вареные картофелины и протиснулся между досок в узкую щель. Прополз еще несколько шагов и оказался в уютном комнатушке, со всех сторон окруженной душистым сеном. За последние годы это место стало для него самым настоящим убежищем. Здесь он часто прятался и от самой Ингрид и от ее паскудного сыночка, норовящего к нему незаметно подкрасться и сделать очередную гадость.

Тут он предавался мечтаниям. Закрыв глаза, Ири думал о маме, представляя, как они вместе гуляют по лесу. Правда, видел он лишь ее силуэт, четко очерченный лучами солнца. Ведь, он почти ее не помнил. Черты ее стерлись из памяти, оставив после себя лишь туманный светлый образ с развевающими волосами. Еще он помнил ее голос, который тихо, очень тихо что-то ему говорил. Только вот незадача. Голос, его бархатные интонации, в его памяти остались, а слова нет. И всякий раз, когда Ири пытался их вспомнить, они снова и снова ускользали.

Вот и сейчас, он вновь был здесь. Спрятав на вечер утащенные из колоды четыре больших варенных картофелины, мальчик как всегда свернулся калачиком и закрыл глаза… Они снова были в лесу. Ири чувствовал в своей ладошки пальцы мамы, которая что-то ему говорила. Он слышал ее ласковый и такой родной голос, но, как и всегда, ничего не мог понять. Слова словно неуловимые юркие птахи вились вокруг него, но никак не давались в руки… Почему? Почему он не слышит маму? Вот же она, совсем рядом! Мама?! Мама?! Я не слышу тебя!