Новый взгляд на меня, зеленые глаза, в которые я почему-то уже не могу смотреть спокойно, странно искрятся:

— А чего ты хочешь?

— Что? Чего я хочу?

— Чего ты хочешь потом, когда выплатишь дань и победишь всех врагов? Завоеваний, всемирной славы?

Я пожал плечами:

— Я не хочу ни завоеваний, ни всемирной славы. Я хочу, чтобы простые люди Санкструма жили хорошо.

— Не понимаю… Низшие? Те, кто пашут землю? Торгуют? Х-хо!

Ну да, «Х-хо!». Тяжелый случай. Я сказал еще более осторожно:

— Они не низшие, Атли. Они просто живут и заслуживают лучшей доли. А еще они нас кормят. Кормят и управленцев, и воинов, и платят налоги… Без простых людей не было бы Санкструма. — И презирать страдания простых людей… неправильно, и чревато для сильных мира сего, мог бы я добавить, но не добавил, ибо бросать такие укоры в лицо дочери Сандера было опасно. — Я не собираюсь воевать и завоевывать. Мне это неинтересно. Я хочу строить школы и университеты, развивать торговлю и искусства, продвигать благие дела и принять законы настолько умеренные для всех людей, насколько это возможно… Потому что жесткие законы принимают слабые и трусливые правители.

Новый взгляд на меня. Странный, но по-прежнему искрящийся.

— Не понимаю тебя! Ты чудной! Если бы я не видела тебя в деле, решила бы, что ты трус… Ты боишься, я это ясно вижу, но ты не трус. И сейчас ты идешь на смерть ради друга. Ты чудной, серый волк… — Она схватила меня за руку, сжала ладонь крепкими пальчиками, приблизилась вплотную, запрокинула голову на миг — я увидел полураскрытые, зовущие губы. — Ты вкусно пахнешь…

Я стиснул ее ладонь крепче, чем планировал, но она не попыталась освободиться. Так мы и шли рядышком, держась за руки, как влюбленные подростки.

— Ты тоже пахнешь намного лучше придворных дам…

— Х-хо! Они редко моются… Они пахнут ношенным бельем и мерзкими притирками и мазями, которыми пытаются заглушить свою вонь… Твой Варлойн воняет… А мы моемся каждый день, даже в походе, даже зимой!

— Разумное мероприятие. Я тоже стараюсь мыться каждый день.

— Ты не похож на местных!

О! Хм… Действительно.

— Я из далеких краев.

— С окраины Санкструма?

— Еще дальше… — Что будет, если я признаюсь, что являюсь крейном? Как она отнесется к переселению душ? Что говорит на этот счет ее религия?

Она помолчала, затем мягко высвободила руку и сказала голосом, который вдруг потерял свою жесткость:

— Знаешь, если мы сегодня управимся как нужно, я хочу провести ночь на хорошем шелковом белье и мягкой перине. И не одна. Нет, далеко не одна…

Теплая волна захлестнула стремительно, перехватила горло, так, что в первое время я мог только хрипеть. Пришлось сделать паузу и набрать воздуха в грудь, чтобы слегка прийти в себя.

— Давай доползем до вечера.

Она отстранилась, замерла. Я замер тоже. Какой-то миг ее глаза изучали мое лицо, затем на губах заиграла усмешка.

— Ты прав, серый волк. Давай доползем до вечера! А сейчас мы вспрыгнем в седла и поскачем к порту!

Я вздохнул до того тяжело, что она все поняла: есть такие женщины, что способны читать мужские мысли. Их мало, но даже на Земле я с ними сталкивался.

— Ты… не умеешь ездить верхом?

— Там, откуда я прибыл, люди обычно ездят в каретах.

Ее лицо скривилось, на губах заиграла презрительная усмешка:

— Может, у тебя есть хворь, что не позволяет ездить верхом? Да-да, я слышала про таких мужчин… Каждые полчаса им нужно в кусты! А еще — х-хо! — плоть их не может восстать и остается вялой даже от самых умелых ласк!

Я сказал терпеливо:

— У меня нет простатита. Я просто не умею ездить верхом.

— Чушь! Прыгай в седло, я тебя обучу!

Прыгай в седло? Легко сказать. Я-то прыгну, и даже, возможно, перепрыгну, но отбитые ребра — это то, чего не могу позволить сегодня.

— С превеликой радостью, Атли, я приму от тебя уроки верховой езды. Но не сегодня. Боюсь, если мы начнем обучение сегодня, мы не успеем к вечеру в порт. Мы поедем в карете.

Она произнесла что-то на степном наречии, покачала головой, закатила глаза. Человек, не способный держаться в седле, был подобен для нее инвалиду.

Больше она не держала меня за руку. Мы приблизились к конюшням порознь.

У главных ворот комплекса конюшен — длинных одноэтажных бараков из красного кирпича — толпились придворные крысы, и я не придал этому значения, привык, что они кучкуются то здесь, то там, занятые пожиранием падали. Но толпа была изрядная, человек сто или более, и это должно было меня насторожить.

Не насторожило.

Из толпы стремительно выдвинулся мужчина, одетый с вызывающей роскошью — позолоченный багровый плащ, такой же камзол с голубой лентой через грудь, простроченные серебряными нитями штаны, пряжки на сапогах золотые.