Шрифт:
— Которая именно?
— Ты знаешь… — он поднял руку. — Считаю до трех… или отступи, или… раз… два…
Клинкам было тесно в этом коридоре, но они справились. Они взлетели одновременно, росчерком стального пера, тенью над песками, и наставник был бы доволен ударом, как и той легкостью, с которой сталь перерубила руку.
И кожу прошли.
И в кости не увязли.
Отличные клинки, право слово… громко стукнулся о пол нейтрализатор. И выпал из разжавшихся пальцев, но не нашлось никого, кто рискнул бы протянуть к нему руку. Все-таки вид крови и вправду действует отрезвляюще.
Кто-то ахнул.
Кто-то взвыл.
А парень, уставившись на обрубок руки, покачнулся и рухнул в обморок.
— Жгут ему наложи, — посоветовал Данияр женщине, на лице которой ужас сменялся искренним восторгом. Правда, про жгут она не услышала.
А наложить стоит, пока кровью не истек. Нет, совсем от кровотечения не помрет, модули на корабле медицинские имеются. Запоздало вспомнилось, что те и заняты могут быть, но…
Данияр подвинулся, позволяя Кахраю выйти вперед. Тот присел, перехватив руку черной полосой военной повязки. Та моментально вспенилась, закрывая место разреза.
— И все-таки… наверное, можно было как-то иначе? — осведомилась леди Унияр, выступив к людям. — Хотя… вынуждена признать, эффективно. Определенно, эффективно.
Люди попятились.
— Добрый день, — она переступила через лежавшего парня. — Я вижу, что имело место небольшое недопонимание…
— …его бы в медотсек отнести… — тихо сказал Кахрай. — И руку не потеряйте. Пришьют.
Потом помолчал и добавил:
— Он на тебя в суд подаст.
— Обязательно, — Данияр стряхнул капли крови с клинка. Вот ведь… а думал, в жизни и не придется воспользоваться. — И еще ноту протеста выдвинут. Мы даже извинимся. Возможно, компенсируем… когда-нибудь…
…суды могут длится годами, особенно, если есть желание, чтобы длились они годами.
— …я оказалась в той же ситуации, что и вы, и могу лишь сказать, что теперь конфликт исчерпан. Скоро на корабле появятся медики…
…и военные, без которых никуда.
— …всем будет оказана медицинская помощь…
— Но… чума…
— Увы, порой нам приходится сталкиваться с тем, что кажется непреодолимым, но…
Речь Первой Советницы звучала ровно, и люди успокаивались, они слушали ее завороженно, жадно, и это несколько пугало.
— …испытания лекарства ведутся, что дает шанс всем заболевшим. И вместе с тем обращаю ваше внимание, что таковых оказалось немного…
— Я пойду, что ли? — Кахрай закинул все еще бессознательного парня на плечо. — Справишься, если что?
Данияр кивнул.
Справится. Что ему еще остается?
Глава 51
Тойтек играл на скрипке. Той самой земной скрипке, которую подарил матушке очередной поклонник в знак своей любви и признательности.
Скрипка стоила безумных денег.
Так сказал отец. И потребовал вернуть слишком дорогой подарок. Матушка пожала плечами и ответила, что только столь низкий далекий от понимания истинных ценностей человек будет все измерять в деньгах. Подарок она не вернула.
Зато нашла учителя, который взялся сделать из ребенка музыканта.
Гениального.
Гениального не получилось, поскольку выяснилось, что и со слухом у Тойтека все было отнюдь не гениально, и с чувством ритма, и с желанием. Ту самую скрипку ему, конечно, не доверили — сейчас она хранилась в специальном отделении Первого банка — но сделали точную копию.
Как он ее ненавидел!
И эти ежедневные уроки, после которых ломило плечо и шею, болели руки, и пальцы казались деревянными. А теперь он играл. Легко, непринужденно, будто находился не в собственном забытьи, а в матушкиной фантазии. И она, сидя в зале — единственный зритель — плакала от восторга.
Глупость какая.
Нет, плакала матушка часто, полагая, что искренний человек не станет подавлять эмоции. Но фантазия-то Тойтеку принадлежала. И осознав этот факт, он стер, что зал, что матушку, а вот от скрипки так легко избавиться не получилось.
Приросла к рукам.
Но руки он ощущал. И тело собственное тоже, пожалуй, и все, что происходило в этом теле. Интересно, это было минутой просветления перед агонией? Или лекарство все-таки действует? Тойтек попытался сосредоточиться на ощущениях, а вместо этого услышал.
— Какой он бледненький…
— Он уже две недели в искусственной коме, — этот голос он узнал и странно обрадовался, хотя для радости причин не было совершенно. — К тому же у него все еще чума…
— Бедненький.