И этот узнал. Но совсем не обрадовался, поскольку заныла нога, напоминая, что прехорошенькие и не слишком умные девочки часто по доброте душевной совершают страшные вещи.

Например, пытаются лечить паралич укусом шершня.

— Ему уже лучше, — Заххара говорила спокойно.

— Что-то не заметно, — возразила Алина.

— По тебе тоже сперва незаметно было.

Ответом стал вздох.

И еще один.

И робкое.

— А эти язвы… потом… когда пройдут… следы ведь останутся?

— Всенепременно, — показалось, что это прозвучало с некоторой долей удовлетворения.

— Ужас какой…

Третий вздох был еще более тяжелым. И Алину стало жаль. Немного. Если бы Тойтек мог говорить, он сказал бы, что не стоит переживать из-за такой мелочи, как шрамы. В конце концов, всегда можно зашлифовать кожу или сделать пересадку, или просто модифицировать лицо, как многие делают.

Впрочем, Алина и сама додумалась, кажется.

— Ничего, мама сказала, что она оплатит клинику, и я снова буду красавицей. Как ты.

— Как я — вряд ли. Тип другой.

— А… что ты будешь делать? Ну, дальше, потом, когда нас выпустят…

— Еще не факт, что выпустят.

Откуда?

— Да ладно, не могут же они нас вечно тут держать…

— Вечно нет, но пару лет вполне. Пару месяцев так точно.

— Ужас какой.

— Ужас был, пока продукты не доставляли и капсулы приходилось считать, а так… сносно. Вон, даже аквапарк открывают для желающих. Считай, что твой отдых слегка затянулся.

— А может, и к лучшему, — тон, которым это было сказано, Тойтеку не понравился. Вот совершенно. При том, что он точно не сказал бы, что именно не так с этим тоном. — Там… внизу, он точно куда-нибудь исчезнет.

— А здесь ему деваться некуда, — понимающе произнесла Заххара. — И что планируешь?

— Не знаю пока… сердце подскажет.

— Нельзя полагаться на одно лишь сердце, — теперь Заххара говорила снисходительно. — План должен быть.

— Как у тебя? — а теперь показалось, что Алина пытается уколоть.

— Как у меня, — впрочем, от укола Заххара отмахнулась. — Ему понадобится помощь…

— Я помогу!

— Ты сама на ногах с трудом стоишь.

— Я встану… я… придумала! — от этого радостного возгласа Тойтек вздрогнул. Появилось острое желание немедля вернуться к скрипке и матушке, в беспамятство, где было, если разобраться, тихо, уютно и, главное, никаких посторонних женщин не наблюдалось. — Я буду за ним ухаживать! И он поймет, что мы созданы друг для друга.

— Это вряд ли.

— Ты… ты просто сама! — Алина аж задохнулась от возмущения. — Ты хочешь забрать его себе! А я… как же я… я, может, люблю!

— Кого?

— Его.

— Точно!

— Уверена, — произнесла она так, что Тойтек и сам поверил, что любит, вот просто любит, больше всего на свете, разве что кроме шоколадного мороженого. — Мы созданы друг для друга. Сама посуди! Эта встреча неслучайна. Боги свели нас, чтобы мы спасли друг друга и весь мир.

— Да? — Заххара не скрывала свой скепсис.

— Конечно! Смотри, если бы не я, он бы не излечился от паралича и не смог бы говорить. А если бы не он, я была бы мертва. Мама моя была бы мертва… отец… все бы умерли…

Она всхлипнула.

А Тойтек зажмурился, понимая, что не так страшна любовь женщины, как ее благодарность.

— И это ли не знак свыше? — он почти видел светящееся вдохновением лицо Алины, взгляд ее, в котором читалась решимость преодолеть все препятствия на пути к совместному счастливому будущему, первым среди которых было несогласие самого Тойтека. — Я сумею! Я…

— Сумеешь, конечно, сумеешь, — а вот Заххара с трудом сдерживала смех. — Я буду первой женой, а ты любимой…

— Я буду единственной!

— Это вряд ли. Знаешь, сколько желающих появится на молодого холостого и состоятельного спасителя человечества? Одной тебе не справится.

— Но…

— Созвездие признает все формы браков, так что… — Заххара выразительно замолчала, позволяя Алине додумать самой.

И Тойтеку.

Стало не просто не по себе. Он и прежде был известен, но в узких кругах, а теперь, выходит, круги станут не слишком узкими.

— Вместе мы справимся, — подсказала Заххара. — Главное, ему не говори.

— Чего не говорить?

— Ничего не говори. Не стоит пугать мужчину грядущим счастьем…

А потом стало тихо.

Настолько, что от тишины этой Тойтек заскучал, причем настолько, что принялся вспоминать ноты той единственной пьесы, которую он сумел доиграть до конца. Ноты вспоминались, подсказывая, что по крайней мере долгосрочная память не пострадала.

А что пострадало?

Самолюбие. Пожалуй. Себя стало жаль. Потом еще жальче. И от жалости этой рассыпалась прахом несуществующая скрипка.