Не у одной меня была сегодня п*здецовая ночь….

Когда раньше я от кого-либо слышала утверждение, что мир — это определенным образом настроенная и отлаженная система, я смеялась и откровенно стебала оратора сего монолога от того, что все эти разговоры мне казались не более чем поносом, слитым в мозги мнимым и незрелым личностям, озабоченным лишь поиском смысла жизни и света в пятой чакре левой пятки. В общем, бред сивой кобылы. Но жизнь порой замысловато тасует карты настолько, что сегодня я, стоя на балконе, вглядываясь в линию горизонта и темень ночного неба, выкуривая уже вторую подряд сигарету, думаю о том, что жизнь далеко не система. Это сумма систем самых разнообразных с индивидуальным набором правил, законов и принципов, порой переплетенных между собой диким и изощренным образом. И даже ситуация Юльки, которая ушла от меня сорок минут назад, пример одной из таких хитроустроенных систем. Парадокс, но люди реально слепы, когда дело касается их собственной жизни.

Юльке изменил муж, и она приходила плакаться. Нет, она не просила помощи с жильем на время развода или посидеть с ее ребенком, пока она будет заниматься бумажной волокитой. Нет. Она просто приходила поныть, тупо по-бабски поныть и не более. И ни о каком разводе речь даже не шла, а стоило мне ненароком об этом меж делом заикнуться, меня тут же чуть анафеме не предали и на костре не сожгли. "У меня сын", — это, видимо, должно было полностью оправдать ее жертвизм и неспособность взять ответственность за свою жизнь. Самое парадоксальное было в том, что Юлька не видела системы совершенно. Ее даже не напрягали собственные рассказы о том, что ее дед изменял бабке, а та жила с ним дальше, рожала ему детей, вытаскивала хлюпенького мужичонку из чужих постелей, тащила пьяненького на себе через всю деревню и терпела. И что Юлькиной матери отец изменял, только при этом еще бухал; а когда прибухнет порой, поколотить ее пытался, пока сковородой или кочергой не выхватит по своей хребтине. Ее старшей сестре муж изменяет, и это тоже ни для кого не является секретом. При всем при этом Юлька отчего-то свято верила, что ей-то ее благоверный будет верен. До сего дня, видимо. И самое печальное в этом не только мрачнеющая динамика от женщины к женщине в их семье, а то, что через пару лет сама Юлька родит своему безрогому козлу дочь, и этой дочери лет через “…дцать" муж тоже будет изменять. Ибо программа заложена, а урок до сих пор не усвоен. Печально, что она не видит этого, и что с каждой ступенью подобные программы только усугубляются и искажаются, нанося непоправимый урон.

Эко как меня понесло. Сделала очередную затяжку и затушила сигарету в пепельнице. Все мы зрячие философы, когда дело касается чужой жизни: все видим, все понимаем; в своей же мы обычно беспросветно слепы…

Система, мать ее… Подобная была и в моей семье, и от которой я открестилась, пошла наперекор… Каков же будет предъявленный счет? И смогу ли я его оплатить?..

Несмотря на внутреннюю физическую и эмоциональную усталость, сна не было даже близко, хотя часы показывали половину четвертого утра. Опрокинув в себя еще одну порцию коньяка, я все же вытащила из сумочки забытую когда-то там визитку и набрала номер, который надеялась никогда в жизни не набирать.

— Слушаю, — всего одно слово, а тьма снова безжалостно полоснула по живому.

— Это Катя.

— Чего надо?

— Извини, что так поздно, — и тут же, влив в себя очередную порцию коньяка, произнесла то, что волновало меня больше всего, — как он?..

— Я тебе что, справочное бюро?

— Влад, — тихо, пытаясь удерживать внутреннее спокойствие, стараясь из всех сил балансировать и не сорваться. А сорваться хотелось…, как Юлька: в слезы, вой, с заламыванием рук и нелепыми выкриками. Но вместо этого ровный тон, просящий… впервые. — Я могу как-то ему помочь?

— Нет, — словно ударом молота о наковальню, подводя невидимую черту.

Я не знала, что сказать, как еще попросить, что надо произнести, чтобы он помог. Так ничего и не придумав, признавая свое полное поражение, шумно выдохнула, еле сдерживая подступившие слезы. Уже собиралась сбросить вызов, как голос Исаева шелестом змеи, ползущей по сухой траве, прозвучал в трубке:

— После подписания документов у Вернера будет около восьми часов, чтобы свалить из страны. Я бы на его месте воспользовался этим шансом, — все так же ровно и безэмоционально. — Но зная его упертость, навряд ли он трезво оценит ситуацию.

— Я попробую его убедить, — с нескрываемой благодарностью в голосе за этот своеобразный совет, пусть и поданный так.

— Удачи, — бросил, сразу же скинув вызов.

Мне же оставалось лишь ждать и гипнотизировать телефон в надежде на звонок от Марка.

Но он не объявился этой ночью: ни звонка, ни сообщения, ни его самого. А рано утром я включила телевизор и обмерла от замелькавших кадров на экране, выронив чашку; осколки разлетелись, горячий кофе расплескался по полу, обжигая брызгами ноги и растекаясь по кафелю коричневым пятном. Я, не замечая ничего, всматривалась в экран, сжав похолодевшими пальцами столешницу: люди в балаклавах, автоматы и вой сирен в унисон с голосом репортера: «…рейдерский захват фабрики «Русский текстиль»… возвращение девяностых или так сейчас делается бизнес в России… Генеральный директор предприятия Вернер Марк Генрихович долго боролся за легитимность своего положения, как руководитель, но нейтрализовать конфликт мирным путем не удалось и…». Я бросилась к телефону, набирая номер Вернера: «Абонент временно недоступен», — роботизированный голос прозвучал в трубке, множа и так возросшее до уровня паники волнение.

Пока я металась по квартире в поисках вещей, попутно матерясь в попытках вызвать такси, до меня отрывками доносился голос репортера местного телеканала: «Как удалось узнать, владелец фабрики сейчас находится дома, и его жизни ничего не угрожает. Участников вооруженного захвата задержали и сейчас они…». Из квартиры я вылетела чуть ли не босиком, попутно обуваясь, подбежала к подъехавшему такси, держа в голове лишь одно: суметь убедить уехать из города; и молилась лишь о том, чтобы с Марком все было, действительно, в порядке. Но если врата преисподнии распахнулись, то надеяться на чудо излишне наивно даже для меня.

Уже подъезжая к дому Вернера, я поняла, что ничего не закончилось. Пучина разверзшегося ада продолжала безжалостно пожирать и ломать людские жизни: машины полиции, скорая, репортеры и толпы людей. Машины не пропускали и я, расплатившись с таксистом, направилась во двор пешком. Кошмар, перерастающий в ужас, прошил сознание, когда взглядом напоролась на распростертое на асфальте тело. Недвижимое тело того, кого совсем недавно обнимала. Холодный вспарывающий душу кошмар, широко раскрытые от ужаса глаза и крик, застрявший в горле, подавленный, ибо кто-то резко дернул на себя, задавливая рвущуюся наружу истерику еще не осознанную, но уже отчаянно требующую выход. Меня удерживали жестко, крепко прижимая лицом к груди, ломая все изнутри одной догадкой схожей с пониманием, в чьих руках оказалась.