Все вышеперечисленное?

Сначала он приходил к ней раз в месяц, но с той ночи, когда она играла для него нимфу, прошло уже два месяца. Он предупреждал ее, чтобы она не ждала его частых визитов. Он не казался капризным человеком, но говорил, что любовные связи отнимают у него много сил. Она представила его в Англии с женой и детьми, от которых он редко сбегал. Он платил женщинам, потому что он хотел определенный вид секса, который не мог получить в респектабельном браке. Это объясняло, почему он еще не назвал своей фамилии, почему так много времени проходит между любовными утехами и почему каждая ночь, которую они проводили вместе, превращалась в спектакль и длилась часами.

И часами.

Однако после двух долгих месяцев она не знала, увидит ли его когда-нибудь снова. Но в середине октября, когда листья окрасились в ярко-оранжевый и ржаво-красный, а температура требовала свитеров с юбками и чулки, она вошла в свой кабинет и обнаружила на столе книгу с красным бархатным колье, снова отмечающим страницу.

Она улыбнулась. Чертовски вовремя.

На этот раз Малкольм отметил страницу не в большой белой книге по истории искусств. Книга на ее столе было последним аукционным каталогом из Лондона. Она перевернула страницу, которую он отметил, и увидела то, что там был... портрет конца восемнадцатого века от английского католического художника Джеймса Шарплза.

Портрет джентльмена, маленького, в три четверти роста, сидящего на стуле, в охотничьем костюме, с хлыстом для верховой езды в правой руке.

Это был безусловно он. Она увидела лихого джентльмена. Она увидела, что полотно действительно было совсем маленьким. Увидела, что мужчина на портрете сидит на стуле, и что он одет в костюм для охоты, а в руке он держит стек.

Очень точное название для картины.

Значит, на этот раз будет стек? О нем он тоже ее предупреждал. Ее никогда не порол любовник, по обоюдному согласию или по какой-то другой причине. Мать никогда ее не шлепала. Однажды в книжном магазине мальчик ущипнул ее за задницу, и она была готова дать ему пощечину, когда увидела, что ему нет и четырнадцати. Она отомстила ему, сказав об этом его матери, которая пила чай в кафе, в то время как ее сын делал вид, что смотрит книги. Мать вытащила его за ухо из магазина, и все это время Мона улыбалась. Хорошее воспоминание, но не эротичное. Она не могла представить, что ей понравится быть выпоротой стеком, но кто знает? Она никогда не думала, что ей понравится резвиться с нимфами, или быть проданной на аукционе, или ощущать внутри бутылку. И все же ей понравилось.

Ей все понравилось.

Поскольку Малкольм не дал ей никаких указаний, что надеть на их воскресное свидание, она надела свое любимое осеннее платье из мятого красного бархата - длиной до щиколоток, обтягивающее, с открытой спиной. Она заколола свои яблочно-красные волосы в пучок, и вытащила пряди у затылка. Если это не понравится такому мужчине, как Малкольм, тогда ему ничто не понравится.

Наконец, наступила полночь.

Мона отправилась в галерею, и провела несколько мгновений, гладя сладко-спящего в своей постели Ту-Ту, затем направилась в заднюю комнату. Она не хотела показаться испуганной, поэтому без колебаний открыла дверь.

Малкольм ждал ее.

Он стоял в центре комнаты, спиной к ней. Он был одет, как мужчина на портрете. Охотничий костюм. Белые бриджи, зеленый бархатный жакет, и коричневые кожаные сапоги для верховой езды, которые обтягивали его бедра, словно вторая кожа. Он был великолепен, ослепителен, невероятно желанен. Его волосы казались чуть длиннее и чуть светлее, и завиты в неповторимом стиле эпохи регентства.

В правой руке он держал длинный деревянный стек с кожаным наконечником.

Мона проигнорировала стек. Тот ее не заботил. Она подошла к Малкольму, почти побежала, и он заключил ее в объятия и страстно поцеловал. Во рту у него было тепло, пахло пряным вином и сигарами. Она не могла оторваться от него.

– Красивая девушка, - прошептал он ей в губы. Ей хотелось сорвать с него тонкий белый льняной галстук и лизнуть впадинку на шее. Она бы кусала и целовала ее. Она бы пила из нее вино. Она ни на секунду не задумывалась об этом углублении, пока оно было прикрыто и скрыто от ее взгляда.

– Я уже хочу тебя, - сказала она, схватив его сзади за пиджак и прижавшись грудью к его груди. Он поцеловал вершины ее грудей, выпирающих из платья. Он провел кончиками пальцев по этим мягким выпуклостям, и она вздрогнула и вздохнула. Ее соски нуждались в сосании, клитор -в лизании, а киска - в его члене. Она была рада, что сегодня вечером они останутся одни, впервые за много месяцев. У нее было, что спросить у него, но Мона понимала, что не стоит, пока он не истратит свою страсть на нее. Пройдут часы, она знала каков был шаблон.

Она не могла дождаться.

Малкольм намотал кожаный шнур стека на правое запястье, и она ощутила, как кончик щекочет ее спину, в то время как он целовал ее. Он легонько провел кончиками пальцев по ее спине, лаская кожу вдоль позвоночника, обхватывая ее ягодицы, прежде чем снова пощекотать ее затылок. Он поцеловал ее в мочку уха, в ключицу. Поцеловав ее в шею, он спустил бретельку платья с плеча и обнажил левую грудь. Он держал ее в руке, сжимая и целуя в губы. Опустив взгляд вниз, он улыбнулся, словно перед ним был драгоценный предмет.

– Какая прелесть, - сказал он.
– Такая юная и спелая.
– Он подразнил нежную красную вершину большим пальцем, проводя по краю ореола. Ее сосок быстро затвердел. Под подушечкой его большого пальца тот превратился в красный шарик. Он играл с ним, заставляя ее стонать.

– Скажи мне, что ты чувствуешь, Мона. Скажи мне, что я делаю с твоим телом.

– Я чувствую желание.

– Расскажи больше об этом. Что чувствует твой сосок?

– Твердый. Для меня он кажется твердым, как и для тебя, - сказала она, задыхаясь.
– Женщина может чувствовать, когда ее соски настолько твердые.