Шрифт:
Илья был на территории мирных, как принято говорить – «наших арабов», но эта усмешка вызывала беспокойство. Он перешел улицу, постучал в массивную дверь, окрашенную по обычаю в голубой цвет. Внутри испуганно заплакал ребенок, и кто-то глянул сквозь оконную занавеску. Внезапно дверь распахнулась с такой силой и шумом, будто взорвалась перед Ильей. На пороге стояла высокая женщина, закутанная во все черное, но лицо ее, красивое, хотя еле видное из-под хиджаба, Илья узнал.
– Уходи к черту, иhуд! – закричала она страшным голосом. – От вас одни несчастья!
– Что вы, что вы? – ошеломленно бормотал Илья, отступая назад.
Тут небо потемнело, полил дождь, в низких тучах бились холодные искры и, может быть, поэтому ему показалось, что в руках женщины сверкнул нож.
Стараясь унять гулко бьющееся сердце, он поплелся к машине. Дорога, никогда не мощенная, сразу превратилась в сплошное месиво и бросала маленький Фиат из стороны в сторону, будто несла Илью туда, куда послала его несчастная вдова.
Обнимитесь миллионы
Эльза обошла музей, устала и неуверенно присела на каменную скамью, которая тоже могла оказаться экспонатом. Впереди, у противоположной стены возились несколько рабочих в темных комбинезонах, очевидно, в поисках места для новой картины. Приглядевшись, Эльза поняла, что это портрет молодой красивой женщины, совершенно необычный, потому что сделан из кусочков керамики и стекла.
Один из рабочих сказал:
– Здесь хорошо, Илья?
Тот отошел в сторону и кивнул:
– Хорошо!
Уловив любопытный взгляд посетительницы, спросил:
– Нравится?
– Очень!
– Вы художница?
– Нет, но я видела немало мозаичных панно, например, в берлинской церкви императора Вильгельма.
Она говорила со странным акцентом, и Илья полюбопытствовал:
– Вы нездешняя?
– Я немка.
Ему почему-то стало неловко и захотелось уйти от этой темы:
– А как вам Береника?
– Так это иудейская царица? Оригинал?
– Надеюсь. Прямо из раскопок.
– Да, – кивнула Эльза. – Эти глаза… Историки пишут, что они поражали своим блеском и умом.
Илья улыбнулся:
– У вас тоже глаза необыкновенные.
Она вздохнула:
– Это единственное, что осталось от моей необыкновенности. Муж назвал их когда-то «лорелейными»
Илья сказал, стараясь не смотреть в ее блеклое, очевидно рано постаревшее лицо в обрамлении седых волос:
– Я заметил, вы здесь давно. Устали?
Она кивнула:
– Сердце… – и отвернувшись, добавила тихо. – Я провела несколько лет в тюрьме штази Хоэншёнхаузен.
Илья заволновался:
– Может быть, помочь вам добраться домой?
– Спасибо, но я жду сына. Мне очень хотелось увидеть здесь новую выставку импрессионистов, а Леон тем временем поехал в консерваторию.
Тут за окном раздался гудок машины.
– Это, наверное, он.
В дверях появился молодой человек, стройный, белолицый, с кудрями рыжих волос.
– Копия отца, – сказала женщина. – Улучшенная.
– Здравствуйте! – приветствовал он их широкой улыбкой. – Извиняюсь за опоздание. Мам, сюрприз. У нас висит объявление о том, что здесь, в амфитеатре Кейсарии будут играть Девятую Бетховена. Мне это очень нужно для дипломной. Я никогда не слышал ее вживую. И дирижер какой – Клаудио Аббадо! Пойдем?
– Леон, ты же знаешь, что я не выношу немецкую музыку.
– Нет, это не немецкая, а всечеловеческая музыка! А?
Она молчала, беспомощно улыбаясь.
– А вы? – обернулся Леон к Илье. – Хотите пойти с нами? В консерватории можно достать билеты со скидкой.
Тот колебался.
– Соглашайтесь! К нам редко приезжают такие знаменитости. Говорят, он болен, нельзя упустить этот шанс.
Илья, уступая, развел руками…
… Когда Леон с матерью появились в амфитеатре, там все уже бурлило от нетерпения публики.
– Я звонил Илье, сообщил, что оставил ему билет в кассе. Жаль, есди он опоздает.
Их места были на самом верху, а сзади чувствовалось дыхание неспокойного моря, и это внушало мысль о том, что они на корабле, готовом выйти в далекое плавание.
– Как хорошо! – вздохнула Эльза.
– А мне всегда тревожно, когда я слушаю Бетховена, – признался сын. – Хотел бы я знать, что он чувствовал, когда писал Девятую. Знаешь, он, уже совсем глухой, велел спилить ножки рояля и играл, прижав ухо к полу, чтобы слышать – даже не звуки, а только ритм собственной музыки.