Вайолет кивнула.

– Думаю, Биггинс положила ее в шкаф, который стоит в холле. Продолжайте сортировать клубки, а я сейчас принесу. – Джильда вытащила из кучи два мотка синих ниток. – Вот вам третий и четвертый оттенок, – сказала она.

Вайолет широко открыла глаза:

– Они для меня совершенно одинаковые!

– Вот поработаете с ними несколько месяцев, будете видеть разницу! – рассмеялась Джильда.

Она подмигнула Вайолет и поспешила за обещанной вышивкой.

Вайолет внимательно разглядывала мотки с шерстью, изо всех сил стараясь различить оттенки. Она на секунду закрыла глаза, вспоминая курсы рисования, на которые ходила несколько лет назад в Саутгемптоне вдвоем со своей подругой. Но та через год вышла замуж, с головой окунулась в семейную жизнь и пропала, – видимо, ей очень не хотелось, чтобы Вайолет напоминала ей о ее прежнем статусе «лишней женщины». Пока они чирикали карандашами по шероховатой бумаге, их учитель – добродушный мужчина, потерявший на войне руку, говорил им, что они должны, как солдаты, отключить ум и пошире открыть глаза. «Обратите внимание, не ту руку, которой я рисую, – хвала Господу за Его маленькие благодеяния!» – любил повторять он.

Вайолет сразу подумала о Лоренсе: перестал ли он на полях сражений думать или только слушался приказов. Ей не сообщили, как он погиб, у нее не было никаких свидетельств о его гибели – ни от командира, ни от товарищей по оружию. А также никаких подробностей о его окопной жизни типа: «Когда он изображал кайзера, все за животики хватались» – или воспоминаний с употреблением ярких прилагательных или наречий, например: «Лейтенант Фернисс, как и все его товарищи, дрался храбро, и его взвод сыграл огромную роль, защищая отбитый у врага плацдарм». Возможно, этот офицер в тот день написал слишком много подобных писем и исчерпал весь запас возвышенных фраз, эпитетов и гипербол. А может быть, просто никто не видел, что там произошло с Лоренсом Ферниссом: он был одним из сотен британских солдат, погибших 1 августа 1917 года в битве при Пашендейле. Скорее всего, он не сделал ничего из ряда вон выходящего, погибнуть в тот день было просто. Хотя никто ей ничего не рассказывал, но Вайолет слышала потом, что там была ужасная грязь, и Лоренс мог стать легкой мишенью, застряв в этой грязи.

Однажды вечером они пришли на занятия, и вместо привычного учителя рисования их встретила женщина. Ее стиль очень отличался от стиля коллеги: она установила обычные натюрморты из фруктов, бутылок и стаканов и заставила их рисовать быстро, потом переходить к другому мольберту и снова быстро рисовать, и снова переходить, пока они не вернутся к своему первому мольберту, и вот тут уже надо было потратить на рисование не меньше часа. Вайолет не понимала, для чего это делается и что достигается таким методом, и решила, что преподавательница, наверное, хочет научить их видеть предметы с разных точек, ведь под разным углом зрения они выглядят по-другому. Но ей почему-то очень захотелось выйти и покурить.

Новая учительница подходила к ним сзади, останавливалась, смотрела на рисунки, делала замечания – некоторые даже похвалила. Чтобы не слышать ее голоса, Вайолет попыталась погрузиться в собственные мысли. Она услышала, что кто-то издали назвал ее имя, но только когда увидела руку перед ее едва начатым рисунком, стала слушать.

– Мисс Спидуэлл, о чем вы думаете?

– О брате, – от неожиданности искренне ответила она.

В письме о гибели Джорджа были такие слова: «благородный порыв», «доблестно сражался под непрерывным огнем врага», «погиб смертью храбрых, защищая священные ценности нашей родины». Она могла повторить эти фразы, потому что мать ее многие годы неустанно твердила их и они в конце концов утратили всякий смысл, иссушились и превратились в какие-то нелепые звуки.

– Прекратите немедленно! – приказала учительница. – Его здесь нет.

Она протянула руку к натюрморту.

– Сейчас вы должны думать только о световом пятне на яблоке или о том, как достигнуть эффекта прозрачности этой бутылки. Вы должны полностью сосредоточиться на предмете, на который вы смотрите, – всего остального для вас не существует. Только это приведет вас к хорошему рисунку, а кроме того, вам самой станет легче, вы должны пребывать здесь и сейчас и не останавливаться.

Последними словами она позволила Вайолет на этот вечер отложить думы о Джордже и Лоренсе. На этом уроке Вайолет сделала свой лучший рисунок и больше ходить на эти занятия не стала – потребность пропала.

И вот теперь, когда нужно было рассортировать мотки шерстяных ниток по оттенкам, она попыталась воскресить в памяти то давнее ощущение: в голову, словно из ниоткуда, приходят разные мысли, а ты отгоняешь их, чтобы совсем ни о чем не думать, но зато ясно видеть. Поразительно, сколько всякого мусора слоняется в пределах сознания: тут и чувство любопытства, и тревога о том, что она не справится с иголкой и не сумеет вышить для собора ничего хорошего, и злость на миссис Биггинс за то, что та с таким удовольствием унижает работниц, а еще робость в попытках найти свое место среди всех этих женщин, которые уже хорошо понимают, что они делают, и легкое беспокойство, что на работе никто даже не обратит внимания на ее отсутствие в первую половину рабочего дня, и размышления о том, чем бы таким поужинать, кроме сардин, бобов или кильки, которые уже в горло не лезут. Наверное, в голове роились и другие мысли, но Вайолет успела изгнать их, снова глянула на мотки шерсти и сразу поняла, что один из синих имел зеленоватый, как у морской волны, оттенок, так же как и ее глаза – а ей всегда хотелось, чтобы они у нее были небесно-голубыми, как вот этот, лазурный моток, который она взяла сейчас и положила в коробку. Интересно, а что принесет показать ей Джильда? Итак, лазурный, холодный синий с оттенком серого, зеленовато-синий и темно-синий. Пара минут – и Вайолет разобрала мотки, а когда вернулась Джильда, у нее все было готово.

– Вот, пожалуйста, – сказала Джильда, раскладывая перед ней прямоугольный кусок вышитого полотна размером примерно тринадцать на тридцать дюймов. В центральном медальоне маленькими, аккуратными стежками пти-пуан тонких оттенков коричневого и кремового цвета ниток было изображено дерево с двумя рыжевато-коричневыми с голубым павлинами на ветках, клюющими гроздья винограда, под кроной дерева паслись животные, козел и олень. Павлиньи перышки были исполнены с особой тщательностью, а виноградные гроздья мастерски обозначены всего лишь несколькими точками цвета. Вышивка вокруг медальона была более проста и рельефна, выполнена сложным сочетанием толстых ниток в виде кельтских орнаментальных узоров и красных цветочков на желтом фоне.

– Очень изысканно, просто прелесть, – удивилась Вайолет, проводя пальцем по вышитому павлину. – Такая красота… даже не могу представить, как это можно сидеть на такой подушечке.

Тут вдруг раздался смех, но это был не тоненький, звонкий голосок Джильды, но несколько ниже и благозвучней. Вайолет подняла голову, и ей показалось, что она вдруг заглянула в два глубоких темных омута. Не обращая внимания на несмолкающий шум в комнате и вьющуюся рядом миссис Биггинс, прямо в глаза Вайолет внимательно глядела Луиза Песел. Причем глядела так, будто Вайолет была здесь единственной, кто для нее что-то значил.