Шрифт:
– Женщины все бывают невестами, - с самым серьезным видом сказала Валя и, тряхнув косичками, выбежала.
– Ты только подумай, яка скаженна растет девка?
– всплеснув руками, проговорила Лукерья Филипповна.
– Это, наверное, ты ее просвещаешь?
– Что вы, мама! Она такая смышленая, все своим носиком чует, возразила Настя.
– Хорошая у меня сестричка, да и братик тоже...
В люльке заворочался и проснулся ребенок. Сначала покряхтел, а потом заплакал.
Настя подошла к люльке и взяла на руки крупного и румяного после сна братишку. Он замолчал, огляделся; заметив мать, протянул ей пухлые ручонки.
– Сыночку моему и поспать не дали.
– Лукерья Филипповна приняла его и, боком присев на кровать, дала ребенку грудь. Чмокая губами, Миколка лукаво, улыбчивым взглядом косился на сестру, которая вертелась за спиной матери и строила ему из пальцев рожки.
– Значит, завтра ты нас покидаешь?
– задумчиво спросила мать и вздохнула.
– Да, мама, отпуск мой кончается, пора на работу.
– Придется встать пораньше...
– Вечером все приготовим, да и что там готовить, - махнула смуглой рукой Настя.
– Ну, как же! Сложить все. Я тебе там коржиков напекла.
– Спасибо, мама.
– Настя встала с кровати, размазав по щеке набежавшую слезу, отошла к окну.
– Может быть, ты мне все-таки скажешь?
– снова спросила Лукерья Филипповна. От зоркого взгляда матери ничего не укрылось.
– Ну, что ж я тебе скажу?
– не оборачиваясь, ответила Настя.
– Скажи, что у тебя на сердце? Ты последнее время чего-то скрываешь... А от матери ничего скрывать нельзя, дочка.
– Не знаю, мама... Ничего еще я не знаю...
– Э-э! Раз так отвечаешь, то все знаешь.
Оторвавшись от груди, повеселевший Миколка, подражая матери, тоже повторил:
– Э-э...
– Вот и сама правда!
– целуя сынишку, проговорила Лукерья Филипповна.
– Какая же, мама, правда?
– смущенно спросила Настя.
– А ты, дочка, голову мне не крути, я же все давно вижу. Думаешь, не понимаю? Прищемил кто-то твое сердечко, оно и болит... Так или нет?
Склонив голову, Настя теребила край кофточки и не отвечала.
– Ну, что молчишь? Я же не враг тебе. Кто он такой будет?
– Да там, у нас... есть один...
– чуть слышно проговорила Настя.
– Из рыбаков, что ли?
– Нет.
– Тогда кто же? Да говори ты мне сразу. Сколько тебя пытать?
– Он, мама, офицер.
– Ну, и что же у вас получилось?
– с волнением в голосе спросила Лукерья Филипповна.
– А покамест ничего... Он даже и не знает об этом.
– Вон какие дела!
– облегченно вздохнула Лукерья Филипповна. Знаешь, дочка, что я тебе скажу?
– Что, мама?
– Все это, детка моя, чепуха. Ничего и в самом деле нет, все ты выдумала. Так, дымок...
– Пока не проходит, мама, - ответила Настя и в глазах ее блеснули слезы.
– Нет, дочка, то бывает не так... Ты слушай меня. Все мы, бабы, когда начинаем волосы на голове мыть, водицы в тазик нальем и до разу пальчик сунем, пробуем, щоб не обжечься.
– А ты захватила двумя горстями и ошпарилась. Зараз тебе крепко подумать надо и отступиться, а то сгоришь сердцем и все попусту. Часом он, тот твой офицер, знать ничего не знает, ведать не ведает, что у тебя на сердце, а ты сохнешь. Даже с лица сменилась, похудела.
– Не очень-то я сохну. Больно мне нужно сохнуть, - с некоторым упреком возразила Настя.
– Лучше дайте-ка мне Миколочку, я его на прощанье искупаю. Водичка тепленькая есть, я как раз приготовила себе голову помыть. Иди до меня, Миколочка, братик мой черноглазенький!
Братишка протянул ручонки и крепко обхватил Настю за шею. От прикосновения теплых детских рук и от добрых слов матери у нее легче стало на душе, сердце наполнила радость, пропитанная тайной неутолимой жаждой любви и материнства.
После ухода Лукерьи Филипповны Настя налила в таз воды и посадила туда ребенка. Плескаясь и брызгая водой, Миколка смеялся и повизгивал. Смывая с его маленькой розовой спины мыльную пену, Настя приговаривала:
– Ой да, Миколочка! Как он любит купаться! А я, братик, и сама люблю в море поплавать. Завтра, как только приду, и с пирса вниз головой - бух!
– Бу-ух!
– шлепая по воде руками, звонко повторял Миколка.
– Потом приду домой в свою каморочку, надену самое лучшее платье, где-нибудь подкараулю этого буку-капитана и скажу ему такие слова, такие слова!.. Уж я его растревожу, заставлю раскрыть те строгие очи, которые не хотят меня замечать! Эх ты, Миколочка, маленький тепленький карасик. Был бы у меня такой, я его каждый день мыла бы, кашкой кормила, да тетешкала...