Я вынул холщовую, сумку из багажника, тихо закрыл и запер дверь машины. И мы — оба в черном — тихонько дошли до угла, где Тони вдруг растворился в темноте и исчез. Я досчитал до десяти, как было условлено, опустился на колени и осторожно, с колотящимся сердцем, впервые окинул взглядом смутно видневшуюся впереди цель.

— Все время сиди на коленях, — сказал Тони. — Часовые обычно смотрят на уровне головы, а не так близко к земле.

Передо мной был заросший сорняком садик, однако я видел его смутно, хотя глаза и привыкли к темноте.

— Передвинься к стене дома, правее, — приказал Тони. — Сложись пополам, голову опусти. Когда доберешься, встань лицом к стене и оставайся в самой густой тени, которую найдешь.

— Хорошо.

Я выполнил его инструкции — никто не окликнул меня, никто не поднял в доме суматоху.

Надо мной на стене я увидел, подняв голову, что-то темное, бесформенное, вовсе непохожее на человека. Никто и не понял бы, что это человек.

Никто, кроме людей вроде Тони, который лез по голой стене на присосках, работающих с помощью вакуумного насоса на батарейках. Тони мог забраться и на небоскреб, так что пара этажей для него — просто раз плюнуть.

Мне показалось, что я прождал целую вечность. Сердце глухо колотилось в груди. По улице никто не проходил — бессонница никого не мучила. Никто не выгуливал своих балованых собак. Приморский Суссекс быстро засыпал и видел сны, и только полицейские, «Либерти Маркет» и, возможно, похитители бодрствовали.

Что-то слегка задело меня по лицу. Я поднял руку, чтобы схватить это, и поймал болтающийся конец черной нейлоновой веревки.

— Привяжи сумку, я подниму, — сказал Тони. Я послушался, и необъятная холщовая сумка исчезла наверху во тьме.

Я ждал. Сердце скакало, как никогда. Затем сумка вдруг снова опустилась ко мне, но теперь она был тяжелой. В ней что-то лежало. Я принял сумку и дважды потянул за веревку. Она сама упала сверху к моим ногам, и я неуклюже начал сворачивать ее, поскольку руки мои были заняты сумкой.

Я не слышал, как Тони спустился. Его ловкость была просто невероятна.

Вот его нет — и через секунду он уже здесь, засовывает последние из освободившихся присосок в свои объемистые карманы. По веревке он почувствовал, что я пытаюсь ее свернуть, и в мгновение ока собрал ее. Затем он тронул меня за плечо, и мы оба покинули хилый садик. Я вдвое сгибался под тяжестью сумки, а Тони уже выскользнул из своей сбруи. Как только мы оказались на дороге вне пределов видимости из дома, я выпрямился и взял сумку за обе ручки одной рукой, как всякий нормальный человек.

— Вот, — сказал Тони, — потри лицо. — Он протянул мне что-то мокрое и холодное, похожее на губку. Я стер большую часть краски и увидел, что он тоже очистил лицо.

Мы тихонько подошли к машине.

— Не хлопай дверью, — сказал Тони, запихивая свое снаряжение на переднее пассажирское сиденье. — Закроем как следует попозже.

— Ладно.

Я положил сумку на заднее сиденье и вынул ее драгоценное содержимое — маленького мальчика, лежавшего, прижав колени к груди, с черной нейлоновой веревкой, брошенной поверх ног. Он не то спал, не то был без сознания — его, похоже, напоили снотворным. Нечесаные светло-каштановые волосы обрамляли его голову, рот был заклеен широкой полосой пластыря. Я завернул его в коврик, который всегда возил с собой в машине, и уложил на заднее сиденье.

— Возьми, — Тони протянул мне с переднего сиденья бутылку и маленькую тряпочку. — Сотри всю эту липкую дрянь.

— Это они сделали? — спросил я.

— Я. Не мог рисковать, чтобы малыш проснулся и заревел.

Он завел машину и плавно тронулся с места. Я осторожно снял пластырь и смыл клей.

— Он спал, — сказал Тони, — но я дал ему вдохнуть эфира. Не так много, чтобы не совсем его отключить. Как он там с виду?

— Похоже, его напичкали снотворным.

— Похоже.

Он тихо вел машину туда, куда я попросил Иглера привезти своих людей к другому дому из тех одиннадцати из его списка, к тому, где стояло электронное охранное устройство, в доброй полумиле от нашего дома.

Тони остановился неподалеку от места, затем вышел и тотчас вернулся с самим Иглером. Когда я их увидел, я сам вышел из машины. В темноте я увидел, что у Иглера весьма разочарованный вид.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Он в машине.

Иглер наклонился посмотреть. Я тихонько открыл заднюю дверь. Он посмотрел и с облегченным вздохом выпрямился.

— Мы отвезем его прямо к матери, — сказал я. — Она вызовет собственного врача, который знает мальчика.

— Но...

— Никаких «но», — сказал я. — Вот чего уж ему точно не нужно, так это полицейского участка с ярким светом, громкими голосами и разномастными чиновниками. Сделка есть сделка, мы получили мальчика, вы получили похитителей. Вы также получите освещение в прессе, если не возражаете. Мы хотим, чтобы мы двое и «Либерти Маркет» полностью оставались в стороне. Мы полезны, лишь когда неизвестны и публике и, в особенности, возможным похитителям.

— Ладно, парень, — сдался он, отечески выслушав меня. — Я сделку не нарушу. Куда мы идем?

Тони дал ему координаты.

— Я оставил там жестянку со слезоточивым газом, — весело сказал он.

— В качестве меры предосторожности, но мне она не понадобилась. На ней таймер. — Он посмотрел на часы. — Через семь минут сработает. Ее хватит на то, чтобы более-менее заполнить газом весь дом, так что, если вы подождете еще пять-десять минут, получите хорошенькую легкую добычу. Дышать-то они смогут, а вот из глаз у них потечет... если они, конечно, еще не вылезли из дому.