— Мама, какая церковь? — отвечал ей сын, украдкой поглядывая на грустную жену. — Мы сами разберёмся, как нам быть. Давайте пить чай.

Ольга слышала бурчание свекрови и чувствовала себя никчёмной. Она не могла дать мужу то, без чего нет полноценной семьи, ради чего стоит жить.

Сашка, желая её подбодрить после ухода матери, с таинственным видом говорил:

— Пока всё нормально, Олюшка. Вот как только исполнится самая страшная примета, тогда уж точно будет беда.

— Какая примета? — в очередной раз с опозданием сознавала Ольга, что купилась на его невинную шутку.

— Страшной приметой считается, если чёрный кот разобьёт зеркало пустым ведром, — говорил он, озорно сверкая прищуренными глазами.

— Снова Задорнов? — улыбалась сквозь слёзы Ольга. — Мне бы твой оптимизм. — Ничего из Раневской в расстроенную голову не шло.

В такие минуты она верила: всё будет хорошо.

Поддерживала её и мама:

— Не плачь, дочка, — утешала она, прижимая к себе Ольгу, согревая в ласковых объятиях. — Только Бог решает, когда дать ребёнка. Какие ваши годы? Семейные пары потомства десятилетиями ждут. В конце концов, есть искусственное оплодотворение.

Мама… Мамочка… Сердце застонало, обливаясь кровью. Ольга закрыла лицо руками, горячие слёзы покатились по ледяным щекам. Как горько сознавать, что тебя нет с теми, кто тебя искренне любит, ничего не требуя взамен, а ты… Ты давно не говорила ей, как сильно любишь её.

Не подумала, не успела, опоздала.

Теперь в том мире твоя могила рядом с могилой отца. Тебя оплакали. Тебя похоронили. Тебя отпустили.

Страшно… И опять больно.

Она не могла объяснить, почему была так уверена, что в её тело — оставшееся там, в библиотеке мебельной фабрики, — не вселилась чужая душа. Хотела ли она, чтобы было иначе, и душа Шэйлы получила шанс на новый виток жизни? Ольга не знала. Но она была уверена, что виконтесса, в отличие от неё, не справится в том мире с обрушившейся на неё бедой.

А тогда Ольга не хотела ждать потомства десятилетиями. Она хотела ребёнка сейчас, разумно полагая, что хороша ложка к обеду. К тому же ей стало казаться, что Сашка стал отдаляться от неё: шутил всё меньше, молчал всё больше. А виноватой во всём она чувствовала только себя.

Наконец, Бог сжалился над любящими сердцами. Через два с половиной года случилось долгожданное чудо — Ольга забеременела. Сашка был на седьмом небе от счастья. Родители с обеих сторон радовались за своих детей не меньше, подарив им путёвку на две недели в Черногорию. Незабываемый отдых за пределами привычного мира! Второй виток счастья для счастливых будущих родителей! Начавшие остывать чувства, вспыхнули с новой силой.

Сашка сдувал пылинки с жены и в ожидании первенца брал на дом дополнительную работу: писал курсовые для ленивых студентов профильного ВУЗа. Заработок откладывался в кубышку, поскольку предстоящий декретный отпуск предполагал много расходов. Ребёнок и жена ни в чём не должны нуждаться.

Всё шло по плану: беременность проходила без осложнений, подержанный фольксваген стоял на стоянке у дома. Сашка каждое утро отвозил Ольгу до места работы и встречал, чтобы — не дай бог! — она не тряслась по душным маршруткам и автобусам.

Благополучно миновал четырёхмесячный срок беременности. Позади волнения по поводу вероятной угрозы выкидыша, изнурительный токсикоз и приступы слабости.

Тот пятничный день начался, как и предыдущий: ровно, с бодрого настроения супругов и обещанием Сашки незабываемого сюрприза для жены вечером. Ничто не предвещало беды. Уроки закончились и Ольга, не спеша, поднималась на второй этаж, где в классе ждали её семиклашки для проведения классного часа. Она приостановилась на лестнице и с замиранием сердца прислушалась к плавным толчкам в животе. Малыш давал о себе знать уже второй раз за день. Ольга улыбнулась: через две недели они с Сашкой, наконец-то, узнают пол ребёнка.

По лестнице навстречу ей спускались дружно хохочущие старшеклассники. Вдруг мгновенно сцепившийся клубок мужских тел рванулся по ступеням вниз, подминая её под себя и увлекая вниз. Она помнила удар, жуткую боль в руке, которой цеплялась за перила, как за спасительную соломинку, и собственный крик. Больше не помнила ничего.

Ольга пробудилась от воспоминаний и, расширив глаза, схватилась за живот. Скорчилась, поджав ноги. Резь огненным клинком впилась в низ живота, вырвав сдавленный стон. Память тела не подвела и в этот раз, подкинув следующую порцию мучительных видений, с годами не ставших менее болезненными. Ольга, контролируя дыхание — глубокий вдох, выдох, — успокаивала приступ боли. Она не думала о том, чью боль чувствует — свою или Шэйлы, — уверенная в том, что именно эта боль одинаковая у всех женщин.