Возобновившийся еле уловимый стук отвлёк Ольгу от грустных мыслей. Подумалось, хорошо, что окно её спальни выходит на другую сторону. Подобные звуки, происхождение которых не можешь объяснить, способны надолго лишить покоя.

Она отошла к окну и поправила портьеру, закрывая зияющую чернотой щель. По подоконнику ощутимо дуло. Крепчал мартовский ветер, бросая в окна горсти редких дождевых капель. Вспомнив о забытой в своей комнате шали, Ольга обняла себя руками, пытаясь согреться. Пора уходить.

Вернулась к портрету, не спеша закрывать ставни. Будто выжидала, что женщина и мужчина расскажут ей, как сложилась их дальнейшая жизнь. Но больше всего интересовало…

— Шэйла? — услышала она тихий голос лорда Малгри.

Он стоял у своего стола со стаканом в руке и, кажется, не сразу заметил виконтессу. Сгустившаяся темень, неподвижность и тёмное платье делали её неприметной.

Ольга улыбнулась. Весь какой-то взъерошенный, его сиятельство был похож на… подмастерье. К запыленному переднику с нагрудником прицепились тонкие бумажные обрезки. Закатанные выше локтя рукава грубой холщовой рубашки открывали крепкие предплечья.

— Я тебя не сразу заметил, — подтвердил он её догадку. Окинув столешницу быстрым взглядом, в два глотка допил содержимое стакана. Не морщась, глубоко втянул воздух. Выдохнув, закусил тоненьким ломтиком мяса.

— Я собиралась уходить, — отвернулась Ольга, впервые подумав о том, что не знает имени мужчины, который ей очень нравится.

Бережно закрыв фолиант, она вернула его на место.

Подошёл лорд Малгри и затворил ставни.

«Виконтесса» отставила канделябр и жадно вдохнула донёсшийся до неё аромат знойного лета и вызревшей чёрной вишни. Задержала дыхание.

— Значит, дочитала рукопись, — сказал Мартин, убирая в сторону пюпитр.

В его голосе Ольге послышалась печаль.

— Дочитала. Но вот всё думаю, почему на картине нет ещё одного ребёнка? Судя по всему, он должен был родиться третьим по счёту. В рукописи написано о двух детях: старшей девочке Стефании и мальчике Николасе. В конце фолианта Вэлэри пишет, что снова ждёт ребёнка. Потом с большим перерывом один за другим рождаются ещё двое детей. На вашем семейном древе у Бригахбургов тоже четверо детей?

— На нашем древе, Шэйла, — поправил её Мартин. Что он мог сказать? То, что женщина понимала и сама. Он смотрел на неё и видел в её глазах беспокойство. Чем она так растревожена?

— А предание, которое вы мне рассказали… — Ольга заметила его пронзительный взгляд, и сердце в желании спрятаться замедлило стук. Но страшно не было. — Та эпидемия. Как вы думаете, в какое время она могла иметь место?

— Не знаю, — вздохнул граф. — Почему тебя это так занимает?

— Может быть, Вэлэри потеряла ребёнка именно в то время? Её уход, перемещение… Она ушла за лекарством, и её организм не справился со стрессом.

— Стрессом? Напряжением?

— Физической и эмоциональной нагрузкой, — кивнула «виконтесса». — Согласитесь, что для пфальцграфини это стало тяжёлым испытанием.

Она сдержалась от порыва поразмышлять вслух над тем, куда, в какое именно время попала Вэлэри. Как ей удалось заполучить нужные лекарства и, главное, каким образом она вернулась назад?

— Всё может быть, — Мартин направился к столу. Собранный и спокойный.

Ольга последовала за ним. Она видела его рассеянное состояние, но ей в этот момент необходимо было проговорить свои мысли вслух. Не просто высказаться в пустоту, а пообщаться с живым человеком, который бы выслушал и понял, что она имеет в виду. Ей нужен был единомышленник.

— Простите, что задерживаю вас, но мне не даёт покоя… — скользнула она взглядом по переднику мужчины. С него осыпалась пыль, и уже не было прицепившихся бумажных обрезков. Видела, что лорд думает совершенно о другом и, возможно, даже не слушает её. — Простите, — устыдилась своей назойливости.

Мартин, в самом деле, плохо её слушал. Он смотрел на неё и видел её глаза, полные печали и непролитых слёз. Его сердце сжалось от тревоги. Хотелось прижать женщину к себе, забрать её боль, защитить от невзгод, дать покой, зацеловать. Он знал, что не имеет права даже прикоснуться к ней. От этого было больнее всего. Смотреть на неё и знать, что никогда, — слово-то какое страшное! — никогда он не позволит себе расслабиться в её присутствии и не допустит мысли, что она когда-нибудь сможет быть с ним. Нельзя. Тысячу раз нельзя.

— Говори, Шэйла, — подбодрил он её, отгоняя тоскливые мысли, вслушиваясь в торопливую речь.

— Как удалось пфальцграфине вернуться назад в то же самое время, в тот же год, месяц, день? Как она… не промахнулась? Понимаете меня? Какая у неё была привязка? Что это могло быть? — она выжидающе смотрела в смягчившееся лицо его сиятельства. — Это должно быть что-то очень сильное. Сильнее смерти. Как думаете? Это дети? Любовь? Она ведь очень любила своего мужа.

— Но детей любила больше. Так написано в рукописи.