Он ухмыляется.

— Господи, женщина. Нет. Это для выживания.

— Конечно, — бормочу я.

— Ладно, тогда сиди в мокрой одежде.

— У меня есть нижнее белье, — указываю я. — Я останусь в нем.

Ноа качает головой и снимает все, что на нем надето, вплоть до боксеров. Разматывает повязку, и теперь я ясно вижу рану. Она хорошо промыта водой. Это большая, зияющая дыра. Рана на его груди такая чистая, что я едва ее вижу, но она там, и кожа шелушится по обе стороны от нее. Я отворачиваюсь, мне больно на это смотреть. Я раздеваюсь до нижнего белья и протягиваю Ноа свою одежду.

— Хочу посмотреть, можно ли найти место, чтобы высушить одежду, не выходя на другую сторону.

Я киваю, прижимаясь спиной к прохладному камню. Мои веки тяжелые, тело устало. В животе урчит, и я хочу пить, хотя только что провела несколько часов в воде. Я ковыляю вперед, двигаясь к естественному свету, падающему внутрь. Солнце освещает меня, и я сажусь прямо под ним, чувствуя его тепло на своей коже и вздыхая от блаженства.

— Прости, что прерываю, — говорит Ноа, останавливаясь передо мной. — Но это единственное место, где есть солнце.

Мне хочется закричать и вырвать себе глаза, но вместо этого я отступаю и позволяю ему разложить одежду.

— Думаешь, дневного света хватит, чтобы высушить одежду?

Он пожимает плечами.

— Не знаю, но надеюсь. Как твоя нога?

Я вытягиваю ее перед собой, и она пульсирует.

— Ужасно больно, — признаюсь я. — Твоя?

— То же самое, — признается он, садясь рядом со мной. Здесь теплее, и, хоть солнце не падает прямо на меня, я решаю оставаться поближе к свету.

Вздохнув, я опускаю голову на руки. Мои волосы падают на них; они спутаны, сплетены в колтуны. Ноа протягивает руку, обнимает меня за плечи и притягивает ближе.

— Ты голодна?

Я киваю.

— Я видел дикие сливы у водопада, — говорит он. — Я могу сходить за ними.

— Еще минутку, — бормочу я, поворачиваясь и прижимаясь лицом к его груди. Ноа теплый, он знакомо пахнет, и это мне сейчас нужно больше всего. Немного тепла.

Он обнимает меня, пальцами расчесывая мои волосы, распутывает их, как может. Мы не двигаемся, просто сидим так, кажется, целую вечность, в объятиях друг друга, даря друг другу единственное утешение, которое у нас есть.

— Давай есть, пить и отдыхать, пока есть возможность. Будем делать это по очереди. Сначала спишь ты, а я понаблюдаю, потом наоборот.

— Хорошо, — говорю я слабым и усталым голосом.

— Хорошо, детка.

Ноа отпускает меня, и я сразу же скучаю по его теплу. Он выходит на улицу и вскоре возвращается горстью диких слив. Садится рядом со мной, протягивает мне одну. Я беру ее и съедаю, потом еще. Затем мы пьем из ручья.

— Спи, милая, — бормочет он, глядя на меня сверху вниз. — Я тебя постерегу.

Я не спорю.

У меня нет сил.

Просто ложусь на теплый камень и закрываю глаза.

Я молюсь, чтобы хотя бы на несколько часов нам был дарован покой.

Я просыпаюсь от прикосновения к своей щеке и тихого голоса Ноа.

— Лара.

Я шевелюсь, спина болит от лежания на камне. Мне требуется несколько минут, чтобы открыть глаза, и, сделав это, я замечаю, что в пещере все еще довольно светло. Наверное, уже за полдень, но еще не вечер. Должно быть, я спала недолго.

— Что? — шепчу я, застонав от движения.

— Он там.

Я замираю. Два слова. Разве не смешно, что всего два слова могут так на тебя воздействовать? За долю секунды я перехожу от расслабленности к полному ужасу. Я устала от страха. Устала жить с этим постоянно давящим на грудь грузом.

— Что? — шепчу я, горло сжимается.

— Я слышал звук мотоцикла минут пять назад. А потом он затих.

— Как ты думаешь, он знает, что мы здесь? О, Боже, Ноа. Мы не можем выбраться. Это была глупая, глупая идея...

— Эй, — тихо рычит Ноа, опускаясь на колени. — Мы ничего не знаем. Просто помолчи. Не двигайся. Молчи.

Я смотрю на водопад, который грохочет над входом в нашу маленькую пещеру. Я слышу отчетливые звуки чьего-то движения рядом с водой, возможно, даже в воде. Все мое тело напрягается, когда луч фонарика пронзает водопад, кажется, что он замирает там слишком надолго. Я закрываю глаза, задерживаю дыхание, и в течение нескольких мучительных секунд просто не могу чувствовать ничего, кроме чистого, примитивного ужаса.