Длилась разведка довольно долго, не меньше часа, солдатики отнеслись к делу тщательно и толково и не угомонились, пока не прочесали весь поселок и даже окрестности в радиусе нескольких сотен метров.

К нам подошли почти вплотную, но, к счастью, ничего не заподозрили.

И только потом сунулись в трактир.

Но оттуда вымелись уже через пару секунд, несколько остались возле здания, а остальные стремглав помчались назад, видимо оповестить основные силы, что Дербинское пустое.

Небо окончательно затянули плотные свинцовые тучи, начал накрапывать мелкий противный дождик, в небе завели свой хоровод несколько больших стай воронов, отчего картинка стала напоминать первые кадры голливудского мистического ужастика.

Время тянулось словно резина, я плюнул на зарок и успел пару раз приложить к фляге — ждать уже было просто невмоготу.

Наконец, где-то через час, в Дербинское начали входить с двух сторон плотные колонны японских солдат. Часть из них сразу же стали занимать позиции по периметру поселка, но остальные все-же скапливалась в центре, на рыночной площади.

Я приказал сестрам спрятаться за скалу, после чего немедля передислоцировался к мичману на батарею, оттуда поселок было видно хуже, но зато отлично просматривался сам майдан.

— Сергей Викторович, внимание…

Мичман скупо кивнул, не отрываясь от прицела орудия.

По большому счету, уже можно было отдавать команду стрелять, но я все ждал, когда в трактир пожалуют все старшие офицеры.

«Ну, давайте родимые, гляньте на натюрмортик, что мы вам приготовили… — мысленно советовал я самураям. — Так краси-и-иво, залюбуетесь!!!»

В целях привлечения японского командования, я приказал украсить общий зал трактира дохлыми косоглазыми. Их сначала расстреляли, а потом развесили рядами на потолочных балках. Самурайский бухгалтер висел в центре, на люстре из тележного колеса, в руку ему вложили японский флажок, а на башку надели колпак, самолично мной скрученный из старой газеты.

Да, лишнее, не спорю, слегка перестарался, но лично я, к примеру, после доклада о таких художествах, обязательно пошел бы смотреть.

Но, увы, как уже говорил, хрен его поймет, что у этих макак в голове творится.

Устав ждать, уже собрался отдать команду открыть огонь, но увидел, как большая группа офицеров все-таки направилась в трактир. Остальные японцы начали скапливать плотными рядами возле здания. Очень скоро поселковый майдан начал напоминать стадион зрителей, нетерпеливо ожидающих выступления какого-нибудь поп-идола.

Я выдохнул и перекрестился.

— Всем укрыться… — а после секундной паузы, сухо скомандовал: — Огонь!

Пушчонка немедленно рявкнула, из ствола выплеснулся длинный язык пламени.

По моим расчетам, снаряд должен был лететь к цели всего секунду с небольшим, может меньше, увы, не артиллерист ни разу, но даже эти мгновения показались мне вечностью.

Наконец, на заднем дворе вспух разрыв, прямо рядом с дровяным сараем. И тут же…

Забегая вперед, скажу, что я никогда ничего подобного не видел. И дай боженька, чтобы никогда не больше не увидел. Да, в Ля-Рошели рвануло знатно, но…

Над поселком взмыл огромный сноп пламени, удивительно похожий на ядерный взрыв. Я немедля оглох и почти ослеп, но все-таки успел увидеть, как избы сминаются словно карточные домики и истошно заорал:

— Всем на землю!!!

Но сам упасть не успел.

Задрожала земля. дикий рев, невыносимый треск и грохот, тело стало невесомым, и я куда полетел. Полет закончился жесточайшим ударом, после чего все ощущения исчезли и наступила спасительная темнота.

Сколько я был без сознания, не знаю, скорее всего не особо долго, потому что очень скоро откуда-то издалека, словно сквозь подушки, стал доносится пронзительный женский фальцет.

— Сделай же что-нибудь! Сдела-а-ай! — верещала женщина, а точнее — девочка. — Быстро, он же умрет!!! Я прошу-у-у, пожалуйста-а-а!..

Грешным делом, я подумал, что меня в очередной раз куда-то зафитилило, потому что голос был совершенно незнакомым. Ни одна из знакомых мне женщин так не говорила, ни в моем прошлом, ни в настоящем.

«Может и к лучшему… — вяло подумал я. — Пищат на русском, причем на сравнительно современном русском. Может боженька или кто-там забавляется, внял моим молитвам и не стал закидывать в уж вовсе невообразимые ебеня? Конец двадцатого века? Или середина? Ух, если в брежневские времена, тогда развернуть!..»