— Ты больше не думал продать свои песни? — спрашивает Кэт, вытаскивая из прически невидимки и зажимая их зубами.

Я качаю головой и, вздохнув, падаю на диван.

— Мал, — просит она.

Я включаю телевизор и скрещиваю ноги. Показывают передачу «Наличные деньги на чердаке».

Чтоб тебя, Глен. Ты уже переигрываешь, не кажется?

— Мне тебя не понять, — дуется Кики, с досады резкими движениями снимая браслеты и драгоценности. — Ты блестящий автор. Мы могли бы заработать отличные деньги, а не жить на папино наследство, от которого уже почти ничего не осталось. Вместо той поддержанной фигни в комнату Глена можно было бы купить хорошую дорогую мебель. Хоть убей, но я не понимаю, в чем причина.

— Потому что это мои песни.

И песни Рори. Это она меня вдохновила. Я совсем не хочу показывать миру, что творилось у меня в голове в тот день, что я провел с ней, после ее отъезда и все, что случилось потом. Все остальные написанные до нее песни, которые у меня хотели купить, больше не актуальны. Рори меня изменила.

Кэт ничего этого не знает: ни истории этих песен, ни о том, что, когда постоянно спрашивает о них, в грудь словно нож втыкается.

Она влетает в спальню.

— Ты неразумен.

Раньше это была мамина спальня. Теперь наша. Вчера мы переставили туда нашу мебель. Я переставил. Наши тумбы, кровать и огромное зеркало Кэт, которое наклонено так, чтобы она выглядела тоньше. («Не суди меня строго, ладно? Ха-ха».)

Я просто закрываю глаза на несколько секунд, чтобы перевести дух, как вдруг слышу из спальни вопль. Резко вскакиваю. Первая мысль: «Ребенок».

— Что случилось? С малышом что-то?

— Что это за хрень?

На какое-то время я обескуражен тем, что Кэтлин произнесла бранное слово. Я вообще не подозревал, что она в курсе о его существовании, не говоря уже о том, что проговорила его устами добропорядочной католички. Конечно, в постели мы постоянно творили нецензурщину и в не таких христианских уж позах, но все же…

Погодите-ка, а что это за хрень?

Салфетка. Она держит салфетку. Ту самую салфетку.

С договором.

Я выхватываю бумажку у жены и мысленно даю себе подзатыльник за то, что не перепрятал ее, когда расставлял у кровати наши тумбочки. Кэт наверняка перепутала и влезла в мою, чтобы взять крем из кучи своих тюбиков, а нашла это.

— Ничего особенного. — Я запихиваю бумагу в задний карман брюк. Глаза Кэтлин как две огромных планеты, полных горя. Она бьет меня в грудь, закрывает рукой рот. Ее лицо искажается от боли.

— Вы заключили сделку?

— Я ей не нужен, — говорю я. Непроизвольная реакция и глупейший способ оправдаться перед новобрачной женой, которая, кстати, на сносях.

Но умом понимаю, что это самый эффективный способ убедить ее, что салфетка ничего не значит.

И это, безусловно, огромная проблема.

Салфетка ничего не значит, но не потому, что Рори свалила на другой континент спать с другими парнями, снимать их на камеру и писать на обратной стороне фотографий, насколько они ужасны в постели, в жизни и в светских беседах. (Тут я, конечно, утрирую.)

Салфетка ничего не значит, потому что моя подруга детства, а теперь любовница и жена скоро родит мне ребенка.

Да, осел. Жена.

Я подхожу к своей жене. К своей терпеливой, святой супруге, которая на протяжении нескольких месяцев стонала и принимала как данность, что в постели я снова и снова называю ее чужим именем.

— Мы оба забыли о прошлом. А с тобой, если ты не заметила, мы женаты.

Я хватаю ее за руки и притягиваю к себе.

Кэт отпихивает меня.

— Выкинь ее, — рявкает она.

Я невесело усмехаюсь.

— Что?

— Не прикидывайся глухим, Мал. Выкинь эту чертову вещь. Ее вообще не должно быть в доме. Поверить не могу.

Поверить она не может?

А я могу? После того, как она трахнула меня, пока я был мертвецки пьян и ничего не соображал? После того, как вынудила меня лишить ее девственности и возвращалась за добавкой, изо дня в день упрашивая не натягивать презерватив?

После того, как позвонила маме, обработала ее и Бриджет надавить на меня с этой свадьбой, убедила маму и Элейн съехаться?

Но я не настолько туп, чтобы устраивать грандиозную ссору в день свадьбы.

Поэтому просто улыбаюсь.

— Это всего лишь дурацкое воспоминание. Я засуну салфетку в фотоальбом. Ты больше ее не увидишь, и мы обо всем забудем.

— Да ты, нахрен, издеваешься?

Опять это слово.

— Кики…

— Мал, — передразнивает Кэт, — меня достало, что все прощают тебя из-за твоих чертовых магических чар. Ты увиливаешь.

— Я не увиливаю. Я просто отказываю тебе в просьбе.