— Ты знаешь, что?

— Нет, Никита.

— Я убью немца! Одного… С меня хватит одного.

Мария со страхом посмотрела на брата, он приоткрыл глаза.

— Ты подумала, я сошел с ума? Твой брат желает отомстить за нашу маму, за всех убитых…

— Ты говоришь совсем не то, что надо, — простонала женщина. Она нашла сухую руку брата и стала целовать, обливаясь слезами.

— Я хочу исполнить перед смертью свою песню. Она есть у каждого человека. Ты знаешь, мне не удалось до сих пор спеть ее. Собери меня в дорогу.

Мария испуганными глазами смотрела на больного, чувствуя, что теряет сознание.

— Ты очень похожа на мать, — он спустил ноги с постели. — Помоги… Я желаю убить немца, — он сунул руку под подушку и вытащил нож в черном сафьяновом чехле.

— Ох! — Сестра в ужасе отшатнулась.

Старик поднялся с кровати, сделал несколько шагов к двери и рухнул на пол.

Хоронили Никиту Коноваленко на рассвете следующего дня. Когда брата опустили в могилу, Мария не плакала. Она слушала Дзаге, путавшего осетинские слова с русскими. Спасибо, Фатима оказалась рядом и пересказывала.

— Твое горе разделяем и мы… Теперь ты наша родственница, — произнес громко Дзаге. — Брат, похороненный на осетинской земле, породнил нас… Если желаешь, мы построим тебе дом такой же, как у всех. А когда окончится война, сама решишь, остаться тебе в ауле или нет… Я давно молю бога взять в жертву мою жизнь и пощадить молодых, ушедших на войну. Но он не милостив ко мне…

Всю ночь Мария не сомкнула глаз, вязала без отдыха, а под утро кинулась к кровати, на которой умер брат, обхватила подушку и зарыдала.

Наплакавшись, взялась перестилать постель и нашла под матрацем знакомый с детства истертый кожаный кошелек матери. Снова заплакала глухо, в подушку.

Очнулась, когда во дворе уже совсем рассветало. Разжала онемевшую руку, и на пол упал кошелек. Сердце подсказало ей открыть его. Марийка подняла кошелек, и словно к ней прикоснулись теплые руки матери.

Собравшись с духом, открыла и нашла в нем записку:

Тут силы оставили ее, и она опрокинулась навзничь.

Неизвестно, сколько она была без сознания. Когда пришел Тасо, то застал ее на полу.

В тот же день бригадир и Дунетхан отвезли Марию в больницу, а перед тем, как вернуться в аул, зашли к Барбукаеву.

Секретарь внимательно перечитал письмо Никиты сестре, взволнованно заходил по кабинету.

— Сколько трагедий…

Секретарь позвонил в больницу и справился о Марии. Ему ответили, что ее отправили в город, но на выздоровление надежд почти никаких.

Барбукаев повесил трубку.

— Враг разметал людей по земле, исковеркал сотни, тысячи жизней.

Тасо вспомнил утреннюю сводку и сразу почувствовал испарину на лбу, провел по нему рукой:

— Понять не могу… Враг продвигается вперед.

Барбукаев сложил руки на груди.

— Положение очень серьезное. Конечно, в панику впадать мы не будем, не для этого говорю с вами. Напрячься, с силами собраться призывает нас партия. Дунетхан, ты беспартийная, но о тебе мне говорил Тасо, хорошо, что втягиваешься в дела аула. В стороне может быть только враг… Что пишет Хадзыбатыр?

— Воюет, о сыновьях спрашивает.

Дунетхан смотрела в упор на секретаря.

— Он опять нашел свое место, — потер виски Барбукаев. — Вот что, товарищи, в других аулах народ выделил в фонд Красной Армии продукты из своих запасов. Подумать надо и вам. Знаю, что аул небольшой, можно вместить в шапке. Но сейчас в стране все на учете, все до нитки! Готовиться надо к трудным дням. Мы уверены, что Красная Армия остановит врага.

Секретарь сел за стол, продолжая:

— Но ей надо помогать, не щадя сил. Людям следует это внушать так, чтобы не вызвать в их душах смятения.

— Зачем внушать? — Тасо побарабанил худыми пальцами по краю стола. — Другими стали люди, понятливыми.

— Так, так, — закивала Дунетхан.

Ночью они вернулись в аул. Прежде чем расстаться, бригадир, подумав, сказал:

— Утром приходи на нихас.

— Опомнись, что ты говоришь?

Он словно не слышал:

— Поговори со стариками.

— Ты смеешься?

— Все, что слышала от Барбукаева, — передай им. Он доверился тебе, мне… От коммунистов у него секретов нет.

— Нет, нет! С каких пор я коммунистка?