— Умоляю тебя, Бек, запомни на всю жизнь этот случай!

— Хорошо, дорогой.

— По ва-го-нам!

Глубоко провалившиеся глаза Тасо были закрыты, рука лежала поверх одеяла. Дышал полуоткрытым ртом, то и дело облизывал тонкие посиневшие губы. Черные густые брови резко выделялись на бледном лице. В ногах у него сидел Дзаге, а у единственного незавешенного окна — Муртуз. В углу, склонившись над столом, шептала Фатима. Она часто заглядывала в газету, а затем долго водила пальцем по карте и, если находила нужный населенный пункт, то подчеркивала красным карандашом.

Линия фронта на карте выглядела изломанной, причудливой.

Тасо открыл глаза и стал наблюдать за девушкой.

— Спасибо, Фатима, — проговорил больной.

Девушка встала из-за стола, опустила голову.

— Барбукаев назвал тебя первой стахановкой.

— Как все, так и я.

— Нам не надо как все. Ты из Цахкома, отец у тебя на фронте. Поняла?

— Да.

Дзаге подался вперед, проговорил быстро:

— И Буту воюет.

Под подушкой у Тасо лежало извещение с фронта на имя Дунетхан Каруоевой. В бою погиб ее сын Созур. Первая черная весть.

Сколько их будет еще? Больной чувствовал затылком грубый конверт, он мешал ему сосредоточиться. Почему у него такая доля? Он, а не кто-то другой должен сообщить Дунетхан о постигшем ее горе. А ему не хватает мужества, и вот уже третий день он убеждает себя, что весть надо утаить. Пусть мать живет надеждой, верит, что ее сыновья придут домой. Это поможет ждать, работать… Еще настанет время, когда она получит сполна и горе, и радость… Нет, ни к чему убивать в ней веру, силы.

За дверью послышался голос Джамбота:

— Эй, кто-нибудь живой в доме есть?

Открылась дверь, и все увидели, как он опустил к ногам мешок. Старики не изменили позы, а Фатима оставила свое занятие, поспешила к выходу.

— Т-сс.

Приподнялся в постели Тасо, нервно спросил:

— Что… Ты что принес?

— Ха! Слепой и то догадается: муку.

Джамбот войлочной шляпой сбил с куртки пыль:

— Председатель прислал тебе.

— Муку? — переспросил больной.

— Ну да. Пироги печь с сыром.

— Я не просил его, — Тасо задыхался от волнения.

— А я просил, но он отказал мне.

— Забери.

У Тасо был хриплый голос, он упал на подушку:

— Отнеси.

— Куда?

Старики опустили головы.

— Уходи.

Тасо задохнулся.

Фатима замахала на Джамбота, и он легко поднял мешок на плечо.

— Как хочешь.

— Зачем ты так? — проговорил Муртуз, когда закрылась дверь.

Дзаге выпрямил спину:

— Догони его и пригласи к себе в гости.

Дрогнули у Тасо уголки губ: улыбнулся. Муртуз зацокал языком, хитровато прищурил глаза.

Фатима смотрела в окно. Утро выдалось солнечное, безветренное. Удивительная стояла зима: бесснежная, сухая. Старики говорили, что на их памяти такой зимы давно не было.

Прижав коленями палку, Дзаге засунул руку в глубокий карман, долго рылся в нем, потом достал из-за пазухи газету.

— Посмотри.

Он протянул ее внучке:

— Порадуй нас новостями. Эх, пропади тот поп…

Кажется, из аула никто не уходил, и гостей не было. Откуда же газета появилась? У Тасо застыло лицо, на переносице появились складки.

— Ну, что ты вычитала?

Дзаге глянул на Фатиму.

«Что им сказать? Под Москвой бои, а наши Берлин бомбили. Ничего не пойму», — Фатима смотрела в одну точку, пока строки не расплылись.

— Ты что, оглохла?

Дзаге ударил по полу палкой.

— Три летчика стали Героями Советского Союза, — рассеянно проговорила Фатима. — Так…

— Осетины? — допытывался Дзаге.

— Русские…

— Слушай, нам очень хочется, чтобы ты нашла в газете имя осетина. Посмотри, пожалуйста, и не спеши.

— Ну, где я тебе его найду, дада.

— Не поверю. Осетины никогда не воевали плохо. Так я говорю? — обратился Дзаге к Муртузу, и тот часто закивал.

Почему настаивает Дзаге? Не похоже на него. Тасо перехватил взгляд Фатимы, подмигнул, и она снова уткнулась в газету. Однако дед перегнулся к ней и, ткнув пальцем в правый угол газеты, сказал недовольным голосом:

— Вот здесь читай.

Не прошло и минуты, как девушка воскликнула:

— Ой, дада, ты знал? Да?

Дед зажал уши: