Итка поняла, что приблизилась минута объяснения, но не знала, что сможет ответить Данеку. Она была в некоторой растерянности, потому что не могла выбросить из головы Радека, и хотя он причинил ей боль, сейчас она почему-то перестала чувствовать это. Ее голова была немного одурманена вином и теплым весенним вечером. Итка промолчала, дав ему возможность говорить.

— Я вас, Итка, всегда глубоко уважал, а потом, сравнительно недавно, понял, что люблю вас.

Она наклонила голову, а он продолжал говорить. Его слова не были неприятными или непродуманными и не несли печати страсти. В них она слышала голос рассудка и спокойствия, и это производило на нее особенно сильное впечатление.

— Я уверен, Итка, что с вами был бы счастлив. Мне не нужен сейчас ваш ответ. Я… — тут Данек замолчал, но потом заговорил снова. И хотя речь шла о весьма волнующем его вопросе, он говорил спокойно и даже, пожалуй, красиво: — Я знаю, что любому человеку приходится пережить немало трудностей и разочарований. Люди не любят расставаться с теми, кто им нравится, кто им дорог. В юные годы это, наверное, сделать труднее всего. Но однажды разум и спокойствие помогают нам осознать, что у нас уже давно идет обычная, без романтики жизнь, полная труда. Жизнь, лишенная очарования, приключений и красоты. По сравнению с чем-то захватывающим такая жизнь кажется чересчур будничной. Но это ошибочное представление, ложное ощущение. Я не хочу, чтобы вы ответили мне сразу. Кажется, одиннадцатого апреля в нашем районном санатории будет концерт местного оркестра. Я вас на него приглашаю. Если вы приедете, это будет вашим ответом. Больше ни о чем вас сейчас не спрашиваю. Извините, если я вас обидел.

Итка понимала, что ей следовало бы ответить ему так же спокойно и рассудительно, но она только тихо произнесла:

— Я очень уважаю вас за то, что… что вы такой нежный и добрый. Конечно, сейчас я вам ничего не скажу. Для этого требуется время, и вы мне его предоставляете… И прошу вас, давайте прощаться.

Он молча кивнул и проводил Итку до самого конца длинной каштановой аллеи. Потом медленно повернулся и пошел назад.

Итка оперлась о калитку и взглянула вверх. Небо было сплошь усыпано звездами. Внезапно пришло чувство горечи. Она зажала лицо руками и расплакалась. Еще раз взглянуть на небо у нее уже не было сил.

Утром 11 апреля поручик Слезак встал, плохо выспавшись. Холодная вода и несколько минут усиленной физзарядки сделали, однако, свое дело, и на предполетном медосмотре врач ничего не заметил. Лишь Ян Владар продемонстрировал свою наблюдательность, заявив:

— Думаю, тебе нужно было съездить к Итке еще вчера или позавчера, тогда бы ты хорошо выспался.

Слезак приложил к губам палец, делая ему знак помолчать. Сейчас Радеку не хотелось думать ни о чем другом, кроме предстоящего задания. Он уже решил, что после второй попытки, как только появится свободное время, он непременно встретится с Иткой. Его вдруг охватило беспокойство, хотелось, чтобы она была рядом и он мог убедиться, что между ними все в порядке. Он еще раз объяснился бы с ней, развеял ее напрасные опасения, в сотый раз поведал о своей любви…

Когда они вышли из медпункта, мысли его были заняты предстоящим полетом.

Во время предполетной подготовки они прослушали прогноз погоды и в присутствии командира эскадрильи майора Коларжа, капитана Резека и метеоролога повторили полетное задание. Было решено, что в случае, если им удастся достичь высоты восемнадцать тысяч метров, поручик Владар предпримет попытку совершить виражи с умеренным наклоном, а Слезак пойдет на этой высоте до точки, откуда начнется спуск.

— Ну, товарищи, — сказал Коларж, напутствуя их, — ни пуха, ни пера! Удачи вам!

Это раннее утро на аэродроме походило на-все другие накануне полетов. Газик отвез на КДП майора Коларжа, его заместителя, метеоролога и капитана Резека.

Вскоре оба пилота стояли у своих самолетов, одетые в высотно-компенсирующие костюмы.

— Товарищ поручик, — доложил техник поручик Петраш, — самолет проверен и подготовлен для выполнения специального задания. Замечаний нет.

— Спасибо, Войта, — ответил не по-уставному Слезак, подписал документ о приеме самолета и стал взбираться по стремянке в кабину.

— Сегодня получится? — спросил Петраш. — Иначе меня кондрашка хватит. Все опять осмотрели до сантиметра.

Слезак начал устраиваться в кабине, подтягивать ремни парашюта. Поручик Петраш тут же пришел ему на помощь.

— Получится, не получится, — пробурчал Слезак, — все равно надо пробовать. Но вам хватает возни, я вас понимаю.

— Хорошо, что хоть понимаешь, — вздохнул техник и окинул взглядом приборы. Все было в порядке.

— Ну, давай запускай!

Слезак прошелся пальцами по рядам тумблеров, осмотрел приборную доску. Кислород, давление, напряжение в электроцепи. Порядок! Он нажал на кнопку запуска. Загудел пусковой двигатель. Через несколько секунд заработали основные двигатели.

Пилоты проверяли работу двигателей на всех режимах. На аэродроме стоял грохот. Над бетоном стоянки струился горячий воздух. Затем рев перешел в свистящий звук.

Оба пилота кивнули. Проверка двигателей прошла без замечаний. Они закрыли кабины, опробовали герметизацию. Слезак посмотрел направо — лицо Яна показалось ему бледным. Но в этом не было ничего удивительного. Он сам чувствовал, как нарастает его волнение. Оно ослабнет, как только машины оторвутся от земли.

Потом самолеты пошли по узкой рулежной дорожке и встали на ВПП.