Шрифт:
– Так мне Блинов еще и привет передал? – удивился Михаил. – Обещал проводить, кстати… Неужто наврал?
– Почему от Блинова? – спросил Васильевич и ухватил со стойки стакан с остатками воды. Стакан исчез в его ладони почти полностью. – Я принес тебе привет от нашего общего знакомого. Фамилия Касперский тебе что-нибудь говорит?
Сергеев поднял на Бузькина глаза и улыбнулся одной половиной рта.
– Ах вот оно как… Да, Валерий Васильевич, несомненно. Знакомая мне фамилия. Говорили намедни. Долго говорили. А что?
– Да ничего. Просил передать, что очень благодарен тебе за понимание важности вопроса. И что ты волен действовать по своему усмотрению.
Они помолчали. Потом Сергеев полез в бар и достал оттуда бутылку коньяка. Не спрашивая, плеснул маслянистую янтарную жидкость в два стакана и, поставив один перед собеседником, уселся напротив, не сводя с Васильевича взгляда.
– И давно? – спросил Михаил.
– Ты обо мне спрашиваешь? – осведомился Васильевич, сохраняя совершенно спокойное и дружелюбное выражение лица.
– Да.
– Давно.
Он подумал, опять пригладил лопатообразной ладонью свой серебристый ежик и добавил:
– Очень давно. С самого начала.
– Интересная у нас с тобой картина вырисовывается.
– Да уж, – согласился Бузькин. – Спорить не стану. Интересная.
– Идея тоже была твоя?
– Нет. Идея была не моя.
– А я-то все ломал себе голову, что это обо мне вспомнили? Ведь были договоренности…
– Да, знаю. – Васильевич махнул рукой. – И у меня они были, Миша.
Они, не сговариваясь, подняли стаканы с коньяком и почти одновременно выпили.
– Херовая у нас с тобой работа, – сказал Сергеев. – Но полная неожиданностей. Не заскучаешь.
– Есть такое дело, – согласился Бузькин. – Сами выбрали. Да ладно… Что уже убиваться?
Он лег грудью на столешницу, вытянул вперед шею, от чего еще больше стал походить на Дональда Дака и продолжил:
– В Лондон ты, к сожалению, полетишь один…
– Ну хорошо, хорошо, – с некоторым раздражением продолжил Красавицкий. – Конечно, ты и Молчун – грозная боевая сила, не спорю! Но сто пятьдесят верст до границы… Патрули, минные поля, колючка… Да в себе ли ты, Сергеев? Мне очень нужны лекарства. Очень! Но не настолько, чтобы посылать тебя на верную смерть!
– Есть еще склады, – подключился Гринберг, – и здесь, и южнее. Поищем, перезимуем, твоего антисемита подлечим… На кой хер устраивать внеочередной концерт, Мишаня? Кому будет легче, если тебя пристрелят?
– Эдик, Тимур! Ну почему меня обязательно пристрелят? – примирительно сказал Сергеев. – В мои планы это не входит…
– Человек предполагает, – вмешался насупленный, как сыч, Головко. Его худые плечи ссутулились еще больше, чем обычно. – Только располагает-то – Бог, Миша.
– Да я через границу мотался раза по четыре в год. Иногда и больше. О чем мы спорим?
– И при этом на тебе всегда был раненый, которого надо было во что бы то ни стало доставить на ту сторону? Да? – спросил Тимур. – Сам ты у нас – натуральный Виннету, и Молчун тоже не обуза, если мягко сказать. Но… Сергеев! Окстись! Зима, снег, все следы видно на километры, лес голый… И тут ты на вороном коне… Я тебя не пустить, конечно, не могу, но я тебя как друга прошу – останься. Поможешь здесь…
– Погоди, Тимур, – голос Говоровой звучал устало.
Бессонная ночь нанесла на ее лицо новые морщины: словно по холсту картины побежали змеиться трещинки. Теперь ее возраст был легко определим. Она сидела на краю стула, опустив руки между расставленных коленей, с неизменной сигаретой, зажатой в пожелтевших от никотина пальцах. Под припухшими от недосыпа глазами, как нарисованные тени, легли синяки.
– Что вы на него напустились? Словно малые дети, честное слово! Не даете человеку сказать!
Гринберг недовольно фыркнул. Его огромные, хрящеватые уши, похожие на крылья летучей мыши, покраснели от возмущения.
– Вот чем мне нравился патриархат… – начал было он, но, натолкнувшись на взгляд Ирины Константиновны, осекся.
Взгляд был не враждебный, нет! Говорова искренне любила Эдуарда Аркадьевича. Она всех их любила – коллег, пациентов. Просто Тимура она любила как женщина, а остальных – как мать и сестра. Но Эдик замолчал мгновенно, только лишь встретившись с ней глазами.
Взгляд у нее был усталым. Так смотрит замученная жизнью хозяйка большого дома на непослушного сына, который не слушает ее добрых советов.
– Что ты собираешься делать? – спросила Говорова у Сергеева. – Как я понимаю, решение ты уже принял и менять его не собираешься?
Михаил кивнул.
Мороз за стенами Госпиталя явно крепчал. По оконным стеклам бежали белые разводы инея. Утро выдалось холодным и ветреным. Ветер дул со стороны Днепра, кружа поземку, гудел в развалинах и стучался в окна Госпиталя своими тяжелыми, мясистыми лапами.