III

Уилфрид Дезерт все еще сохранял за собой квартиру на Корк-стрит. Платил за нее лорд Маллиен, который пользовался ею в тех редких случаях, когда покидал свое сельское уединение. У пэра-отшельника было больше общего с младшим сыном, чем со старшим, членом парламента, хотя это еще ничего не означало. Тем не менее встречи с Уилфридом он переносил не слишком болезненно. Но, как правило, в квартире обитал только Стэк, вестовой Уилфрида во время войны, питавший к нему ту сфинксообразную привязанность, которая долговечнее, чем любая словесно выраженная преданность. Когда Уилфрид неожиданно возвращался, он заставал квартиру в том же точно виде, в каком оставил, - не более пыльной, не более душной, те же костюмы на тех же плечиках, те же грибы и превосходно прожаренный бифштекс, чтобы утолить первый голод. Дедовская мебель, уставленная и увешанная вывезенными с Востока безделушками, придавала просторной гостиной незыблемо обжитой вид. Диван, стоявший перед камином, встречал Уилфрида так, словно тот никогда не расставался с ним.

На другое утро после встречи с Динни Дезерт лежал на нем и удивлялся, почему кофе бывает по-настоящему вкусным лишь тогда, когда его готовит Стэк. Восток - родина кофе, но турецкий кофе - ритуал, забава и, как всякий ритуал и всякая забава, только щекочет душу. Сегодня третий день пребывания в Лондоне после трехлетнего отсутствия. За последние два года он прошел через многое такое, о чем не хочется ни говорить, ни вспоминать - особенно об одном случае, которого он до сих пор не может себе простить, как ни старается умалить его значение. Иными словами, он вернулся, отягощенной тайной. Он привез также стихи - в достаточном для четвертой книжки количестве.

Он лежал на диване, раздумывая, не следует ли увеличить скромный сборник, включив в него самое длинное и, по мнению автора, самое лучшее из всего написанного им в стихах - поэму, навеянную тем случаем. Жаль, если она не увидит света. Но... И это "но" было столь основательным, что Уилфрид сто раз был готов разорвать рукопись, уничтожить ее так же бесследно, как ему хотелось стереть воспоминание о пережитом. Но... Опять "но"! Поэма была его оправданием - она объясняла, почему он допустил, чтобы с ним случилось то, о чем, как он надеялся, никто не знал. Разорвать ее - значит утратить надежду на оправдание: ведь ему уже никогда так полно не выразить все, что он перечувствовал во время того случая; это значит - утратить лучшего защитника перед собственной совестью и, может быть, единственную возможность избавиться от кошмара: ведь ему иногда казалось, что он не станет вновь безраздельным хозяином собственной души, пока не объявит миру о случившемся.

Он перечитал поэму, решил: "Она куда лучше и глубже путаной поэмы

Лайела", - и без всякой видимой связи стал думать о девушке, которую встретил накануне. Удивительно! Столько лет прошло после свадьбы Майкла, а он все не забыл эту тоненькую, словно прозрачную девочку, похожую на боттичеллиевскую Венеру, ангела или мадонну, что, в общем, одно и то же. Тогда она была очаровательной девочкой! А теперь она очаровательная молодая женщина, полная достоинства, юмора и чуткости. Динни! Черрел! Фамилия пишется Черруэл, это он помнит. Он не прочь показать ей свои стихи: ее суждениям можно доверять.

Отчасти из-за того, что думал о ней, отчасти из-за того, что взял такси, он опоздал и столкнулся с Динни у дверей Дюмурье как раз в ту минуту, когда она уже собиралась уйти.

Пожалуй, нет лучше способа узнать истинный характер женщины, уем заставить ее одну ждать в общественном месте в час завтрака. Динни встретила его улыбкой:

– А я уже думала, что вы забыли.

– Во всем виновато уличное движение. Как могут философы утверждать, что время тождественно пространству, а пространство - времени? Чтобы это опровергнуть, достаточно двух человек, которые решили позавтракать вместе. От Корк-стрит до Дюмурье - миля. Я положил на нее десять минут и в результате опоздал еще на десять. Страшно сожалею!

– Мой отец считает, что с тех пор как такси вытеснили кэбы, время нужно рассчитывать с запасом в десять процентов. Вы помните кэбы?

– Еще бы!

– А я попала в Лондон, когда их уже не было.

– Если этот ресторан вам знаком, показывайте дорогу. Я о нем слышал, но сам здесь не бывал.

– Он помещается в подвале. Кухня - французская.

Они сняли пальто и заняли столик с краю.

– Мне, пожалуйста, поменьше, - попросила Динни.
– Ну, скажем, холодного цыпленка, салат и кофе.

– Что-нибудь со здоровьем?

– Просто привычка к умеренности.

– Ясно. У меня тоже. Вина выпьете?

– Нет, благодарю. Как вы считаете, мало есть - это хороший признак?

– Если это делается не из принципа, - да.

– Вам не нравятся вещи, которые делаются из принципа?

– Я не доверяю людям, которые их делают. Это фарисеи.

– Это чересчур огульно. Вы склонны к обобщениям?

– Я имел в виду тех, кто не ест потому, что видит в еде проявление плотских чувств. Надеюсь, вы так не считаете?

– О нет!
– воскликнула Динни.
– Я только не люблю чувствовать себя набитой. А чтобы это почувствовать, мне нужно съесть совсем немного. О плоти я мало что знаю, но чувства, по-моему, это хорошая вещь.

– Вероятно, единственная хорошая на свете.

– Поэтому вы и сочиняете стихи? Дезерт усмехнулся:

– Я думаю, у вас они тоже получались бы.

– Стишки - да, стихи - нет.

– Пустыня - вот место для поэзии. Бывали вы в пустыне?

– Нет, но хотела бы.