— Спасибо, — ответил я уже не так дружелюбно.

Какой неприятный старикашка.

— Если еще чего надо будет — заходи.

Травник вернулся к своему огороду, а я отправился к пьяным братьям. К моему счастью, они никуда не делись, а лежали там же, где я их и оставил.

Я опустился на корточки возле Вильгена и откупорил пузырек. Хорошо, что рот открывать не пришлось, он у него и так был нараспашку, и я вылил в него четверть пузырька. Без понятия, какая нужна дозировка, спросить у травника об этом я как-то не додумался, старый дурак.

Жидкость попала внутрь, Вильген вздохнул и открыл глаза. Взгляд его был чист и ясен.

— А ты кто? — спросил он трезвым голосом.

— Чо, действительно протрезвел?

— А я сильно напился, да? — мужчина поднялся на ноги. — О, Богомур, а с ним что?

— Пьяный.

— Точно! У него ж сын родился, мы отмечали… Слушай, добрый человек, а можешь еще поделиться Зельем очищения?

— Конечно.

Я отдал пузырек Вильгену и он, перевернув спящего брата на спину, влил ему жидкость. Тот так же глубоко вдохнул и открыл глаза.

— Вильге-е-ен, — расплылся он в счастливой улыбке.

— Богому-у-ур, — так же улыбнулся брат, — ты теперь отец.

— Да! Я теперь папка. Надо это отметить!

— Полностью поддерживаю!

Братья встали на ноги и крепко обняли друг друга.

— Добрый человек, ты с нами? — обратился ко мне Вильген.

— Уж нет, спасибо.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Ну ладно, как хочешь. И это, спасибо, что помог, я такие вещи не забываю. Заходи ко мне в кузню, дам тебе хорошую цену на свои товары. А это держи, дома выпьешь за здоровье моего племянника.

Я хотел сказать, что неплохо было бы вернуть деньги за зелье, но братья уже развернулись и в обнимку пошли дальше по улице.

Я посмотрел на бутылку с чем-то желтым внутри. Ну, может и пригодится.

— Я бы не советовал пить это, Николай Васильевич, — прозвучал спокойный мужской голос сзади.

— Да чо ж вы все сзади-то подкрадываетесь, как же вы…

Из моей груди вылезли три окровавленных лезвия разной длины и вместо страшной боли, которую я должен был бы ощутить, у меня потемнело в глазах.

Я моргнул и снова оказался на небольшом клочке летающей земли примерно метров пять на пять. На этот раз он был весь покрыт не травой, а видавшей виды брусчаткой с обыкновенной деревянной лавочкой посередине.

Я огляделся, ожидая чего-угодно, но внимание тут же привлекло мое брюшко, которое обтягивала рубаха и старческие пятна на руках. Ах ты ж едрёна мать! Снова мое старое тело. А я ведь уже так привык к новому, не обремененному прожитыми годами.

— Ну и куда меня теперь занесло? — задал я вопрос в пустоту, уже привычно ожидая подсказки от появляющегося из ниоткуда Кондратова.

Но в этот раз, почему-то, ответа не последовало.

Вместо этого за спиной послышались взмахи крыльев и я резко обернулся. Только сейчас до моего замшелого мозга дошло, что арбалета в руках не было, да и ножичек пропал. Я перевел взгляд наверх, готовый встречать кого-угодно голыми дряблыми руками, но мой порыв тут же улетучился, сменившись трепетом и удивлением.

На брусчатку приземлился, чтоб меня комары сожрали, самый настоящий ангел. Мужик, лет сорока, в бело-желтых железных доспехах и с парой огромных белых крыльев за плечами. Над головой была зеленая полоска и синяя надпись «Гавриил».

— Приветствую… Николай Селезнёв. Серьезно? Вы сами выбирали ник? Как по-олдскульному! Мне нравится.

— Едрить меня в корень! Всё! Теперь всё понятно! Я умер! И я в раю! Ну точно… Вот ангел, непонятные места, парящие в небе, всё сходиться. Где ворота в рай? Хотя… — я внимательно всмотрелся в обладателя белых крыльев, — рожа у тебя какая-то не больно ангельская. Белобрысая борода косичкой, бабский хвост и шрам на пол хари как-то не вяжутся с образом ангела.

— Вынужден вас огорчить, Николай Васильевич, но вы не в раю. Мне кажется, за ваши красноречивые выражения вас бы там по головке не погладили, — голос тоже был мелодичным и каким-то возвышенным, что ли. При этом лицо его озаряла вроде как очень добродушная, но немного наигранная улыбка.

Я тот час же обомлел и схватился руками за голову. Ну, а чего я еще ожидал? Грешник проклятый.

— Всё, приплыли. Значит, я в аду.

— И это тоже не верно, — теперь в улыбке Гавриила читалось снисхождение, как-будто он пытался что-то обьяснить запутавшемуся ребёнку.