Грета, дергая Скрафа за уши, поглядывала на разговаривавших снизу вверх; когда разговор кончался, она всегда встряхивала головой. Но если на сеанс никто не являлся, то порой завязывался очень серьезный, оживленный разговор, а иногда подолгу царило молчание.

Однажды Кристиан сказала:

– Какого вы вероисповедания?

Гарц положил на холст мазок и только потом ответил:

– Католического, наверно; меня крестили в католической церкви.

– Я не об этом. Вы верите в загробную жизнь?

– Кристиан, - прошептала Грета, сплетавшая травинки, - всегда спрашивает, что люди думают о загробной жизни. Это так забавно!

– Как вам оказать?
– ответил Гарц.
– Я никогда не думал об этом, времени не было.

– Как же вы можете не думать?
– опросила Кристиан.
– А я думаю... Ужасно представить себе, что после смерти от нас ничего не останется.

Она закрыла книгу, и та соскользнула с ее колен. Кристиан продолжала:

– Загробная жизнь должна быть, мы ведь так несовершенны. Что за польза, например, от вашей работы? Стоит ли совершенствоваться, если всему придет конец?

– Не знаю, - ответил Гарц.
– Это меня не трогает. Я знаю одно: мне надо работать.

– Но почему?

– Для счастья... настоящее счастье в борьбе... остальное - ничто. Вот заканчиваешь вещь... разве когда-нибудь удовлетворяешься этим? Сейчас же начинаешь думать о новой. Безделье гнетет!

Кристиан закинула руки за голову. Солнечный луч, пробившись сквозь листву, трепетал у нее на платье.

– Вот оно! Оставайтесь в этой позе!
– воскликнул Гарц.

Взгляд ее задержался на лице Гарца, она покачивала ногой.

– Вы работаете, потому что не можете не работать, но это не объяснение. Что вас побуждает работать? Я хочу знать: что кроется за этим? Когда мы с тетей Констанс путешествовали позапрошлой зимой, мы часто разговаривали... я слышала, как она спорила со своими друзьями. Она говорит, что мы движемся по кругам, пока не достигаем Нирваны. Но прошлой зимой я почувствовала, что не могу разговаривать с ней; мне стало казаться, что в действительности за ее словами ничего не кроется. Я начала читать... Канта и Гегеля...

– Эх!
– перебил ее Гарц.
– Если бы они могли научить меня лучше рисовать или подмечать новые оттенки в цветке или выражения лиц, я бы их всех прочел.

Кристиан подалась вперед.

– По-видимому, вы поступаете правильно, стремясь познать истину, и каждый шаг на этом пути очень важен. Вы верите в истину, а истина и красота - это одно и то же (именно это вы и хотели сказать), стараясь писать правдиво, вы всегда видите красоту. Но как мы можем распознать истину, если мы не знаем, в чем ее сущность?

– Мне кажется, - вполголоса сказала Грета, - что ты понимаешь это так... а он по-другому... потому что... вас же двое, а не один человек.

– Конечно!
– нетерпеливо сказала Кристиан.
– Но почему...

Услышав какое-то хмыканье, она замолчала. Держа "Таймс" в одной руке, а огромную пеньковую трубку - в другой, от дома шел Николас Трефри.

– Ага!
– оказал он Гарцу.
– Как подвигается картина?

И опустился в кресло.

– Вам сегодня лучше, дядя?
– приветливо опросила Кристиан.

– Проклятые обманщики, эти доктора!
– проворчал мистер Трефри.
– Твой отец на них молился. И что же получилось? Собственный врач залечил его до смерти... заставлял пить бочками всякую отраву!

– Почему же тогда у вас есть собственный врач, дядя Ник?
– спросила Грета.

Мистер Трефри взглянул на нее, в глазах у него появились насмешливые искорки.

– Не знаю, моя девочка. Стоит только раз к ним обратиться, и уже от них не отделаешься!

Весь день дул легкий ветерок, но теперь он затих; не дрожал ни один листочек, не шевелилась ни одна травинка; из дома доносились какие-то тихие звуки, слоено там играли на свирели. По дорожке прыгал дрозд.

– Дядя Ник, а когда вы были мальчиком, вы разоряли птичьи гнезда? шепнула Грета.

– А как же, Грета!

Дрозд ускакал в кусты.

– Вы вспугнули его, дядя Ник! Папа говорит, что в замке Кениг, где он жил, когда был мальчиком, он всегда разорял галочьи гнезда.

– Вздор, Грета! Твоему отцу никогда не добраться до галочьего гнезда, у него слишком толстые ноги!

– Вы любите птиц, дядя Ник?

– Как тебе сказать, Грета? Люблю, наверно.

– Тогда почему же вы разоряли птичьи гнезда? Я считаю, что это жестоко.