В полночь, поняв, что еды ей никто не принесет, а есть хотелось сильно, ведь обеда и ужина ее тоже лишили, решительно пошла к дверям.

Приказав стражникам спать, двинулась вниз, зная, что где-то там находится кухня. Коридоры были пусты, навстречу ей никто не попадался. Остановившись на нижнем этаже, где находились хозяйственные отделения, она принюхалась.

Обостренное голодом обоняние четко ответило — кухня в той стороне. Амирель пошла на запах съестного и не прогадала. Приказав всем находившимся в помещении ее не замечать, взяла поднос, составила на него все, что ей понравилось — от пары тушеных куропаток до большого куска торта, и села у окна за пустующим столом.

Не замечающие ее повара и поварята, подавальщики и лакеи, бегающие туда-сюда, откровенно обменивались нелицеприятными мнениями о празднике, придворных, короле, будущей королеве и о ней самой.

Из этого обмена мнениями Амирель узнала многое. И то, что герцогиня Илана настоящая королева, не то, что эта избранница, которую все боятся и ненавидят, и что король не сводит с невесты глаз, так она его очаровала.

Услышала и то, что после свадьбы эту так называемую избранницу как минимум выгонят из дворца, а максимум сожгут на костре, как мерзкую колдунью. Мать Иланы, герцогиня Лаввет, именно так пообещала расправиться с королевской подстилкой. А герцогиня своих слов на ветер не бросает, это знают все.

Слушая эти слухи, Амирель неторопливо ела, оглядывая сплетников и с трудом сдерживаясь, чтоб не пожелать им какую-нибудь пакость. Насытившись, встала и уже подходила к выходу, когда одна из подсобных служанок заявила:

— А этой избраннице никто еды не отнес? Или она жрать не хочет?

Дядька с большим брюхом, как раз в этот момент запихивающий в себя кусок явно не для слуг изысканно приготовленной нельмы, громогласно заявил:

— А шлюх кормить не надо, шлюхи, даже королевские, сами… — и он добавил поганое словцо, после которого все на кухне заржали, как жеребцы во время гона.

У Амирель помутнело в голове. Ее собственный гнев, усиленный амулетом, вырвался наружу, сминая все внушенные в семье представления о скромности и порядочности. Она вышла на середину помещения.

— Вы все меня видите!

Еще жующий пузатый дядька, увидевший ее одним из первых, подавился и побагровел. Через минуту на кухне наступила тишина.

— По-вашему, я жалкая шлюха, не так ли? — голос Амирель звенел от едва сдерживаемой ярости. — И ни на что больше не гожусь?

Слуги переглянулись. Ей они клятву верности не приносили, и что происходило за закрытыми дверями во время сбора аристократов, представляли смутно. Один из откровенных зубоскалов, уверенный, что ничего ему не будет, насмешливо уточнил, нагло глядя ей в лицо:

— А что, это не так? — и обернулся за поддержкой к остальным.

Одобряя его слова, раздались откровенные смешки кухонной прислуги, перешедшие в громовое лошадиное ржание.

Еще державшаяся до этого мгновения Амирель, почувствовала разряд молнии, исходивший от колдовского камня. Слуги испуганно отшатнулись, глядя на ее белое лицо со сверкающими синевой глазами.

— На колени! — прозвучал глухой приказ, и слуги покорно опустились на пол.

Но не все. Зубоскал и еще один уверенный в себе подавальщик остались стоять, чуть пошатываясь, но не подчиняясь приказаниям этой невесть что мнящей о себе девки.

Амирель холодно посмотрела на них и сказала одно только слово:

— Быстро!

Они, как подкошенные, рухнули следом за остальными. Амирель обвела мрачным взглядом поднятые к ней испуганные лица. Наветы и поклепы, возводимые на нее, бесили ее до кровавой пелены в глазах. Будто гневалась не она, а кто-то другой, опасный и безжалостный.

— Повторяйте за мной, — грозно велела она, подняв правую руку, — клянусь своей жизнью и жизнью всех связанных со мной одной кровью, что буду вечно служить Амирель из рода Верити и ее потомкам. Если скажу о ней или о них худое слово или предам, то пусть меня настигнет страшная кара!

Слуги, покорно подняв руки, нестройным хором повторили слова клятвы. Не глядя на стоящих на коленях людей, Амирель развернулась и пошла прочь, бросив на ходу «свободны».

Прислуга поднялась на ноги, с трудом осознавая и данную поневоле клятву, и внезапное появление на кухне, там, где господам делать нечего, избранницы короля.

Едва за ней закрылась дверь, зубоскал встал с колен, недоуменно потирая затылок, и спросил:

— Это мы сейчас что сделали? Дали родовую клятву королевской шлюшке? И для чего? Нет, вы как хотите, а я обо всем прямо сейчас пойду и донесу главе королевского тайного сыска. Уверен, после жалкой амаре не жить.

Пока он это говорил, над его головой собирался необычный голубоватый туман. Из-за чада и дыма, всегда вьющегося на кухне, увидели его не сразу. Одна из посудомоек, охнув, указала верх пальцем, остальные, заметив его, тоже удивленными глазами уставились на облачко.

Зубоскал хотел добавить что-то еще столь же «почтительное», когда на него плавно опустилось зловещее облако, скрывая его под собой. Раздался дикий, полный нечеловеческой боли вой, и все стихло. Голубоватый туман рассеялся, являя лежащий на полу скелет в истлевшей одежде.