Расклад был такой: Реми с Ли Энн спали в кровати в дальней части комнаты, а я на раскладушке у окна. Я не должен был прикасаться к Ли Энн. Реми сразу же произнес об этом речь. «Я не хочу застать вас двоих играющими, когда вы думаете, что я не смотрю. Не стоит учить старого маэстро новой мелодии. Это моя оригинальная фраза». Я взглянул на Ли Энн. Она была привлекательной фигуркой, существом медового цвета, но в её глазах светилась ненависть к нам обоим. Её амбицией было выйти замуж за богача. Она приехала из маленького городка в Орегоне. Она сожалела о том дне, когда связалась с Реми. В один из своих больших выходных он потратил на неё сто долларов, и она подумала, что отыскала наследника. Вместо этого она зависла в этой хибаре, и из-за отсутствия вариантов ей пришлось тут остаться. У неё была работа во Фриско; ей приходилось ездить туда каждый день на Грейхаунде, садясь на него на перекрёстке. Реми она этого никогда не простила.

Мне следовало сидеть дома и сочинять яркую оригинальную историю для студии в Голливуде. Реми собирался спуститься с высот на стратосферном лайнере с арфой под мышкой и всех нас обогатить; Ли Энн должна была полететь вместе с ним; он собирался представить её отцу своего приятеля, который был известным режиссёром и близким знакомым У. К. Филдса. Итак, в первую неделю я оставался в хибаре в Милл-Сити, яростно сочиняя мрачную историю о Нью-Йорке, которая, как я думал, удовлетворит голливудского режиссёра, однако меня тревожило, что она слишком печальна. Реми её вряд ли стал бы читать, и через несколько недель он просто отнес её в Голливуд. Ли Энн было так скучно, и она слишком нас ненавидела, чтобы возиться с этим чтивом. Я проводил бесчисленные дождливые часы за кофе и письмом. Наконец я сказал Реми, что это не сработает; мне была нужна работа; мне пришлось зависеть от их сигарет. Тень разочарования легла на его чело – он всегда был разочарован самыми смешными вещами. У него было золотое сердце.

Он договорился устроить меня на такую же работу, как у него, охранником казарм. Я прошёл необходимую процедуру, и, к моему удивлению, эти ублюдки меня наняли. Я был приведён к присяге начальником местной полиции, получил жетон, дубинку, и теперь я был специальным полицейским. Мне было интересно, что Дин, Карло и Старый Буйвол Ли скажут по этому поводу. Я должен был носить тёмно-синие брюки, вместе с моей чёрной курткой и полицейской фуражкой; первые две недели мне пришлось носить брюки Реми; так как он был весьма высоким, да ещё и отъел себе живот, когда от скуки жевал всё подряд, я пошёл, шлёпая как Чарли Чаплин, на свою первую ночную смену. Реми дал мне фонарик и свою карманную автоматику калибра 0.32.

«Где ты взял эту пушку?» – спросил я его.

«По дороге на побережье прошлым летом я спрыгнул с поезда в Норт-Платте, Небраска, чтобы размять ноги, и там я первым делом увидел в окне эту уникальную маленькую штучку, быстро приобрёл её и чуть не опоздал на поезд».

Я попытался рассказать ему, что для меня значит Норт-Платт, где я покупал виски с мальчишками, а он хлопнул меня по спине и сказал, что я самый смешной человек на свете.

С фонариком, чтобы осветить себе путь, я поднялся по крутым склонам южного каньона, пошёл вдоль шоссе с машинами, ехавшими вечером из Фриско, скатился с другой стороны, чуть не упав, и дошёл до дна ущелья, где рядом с ручьём стоял маленький фермерский дом и где каждую благословенную ночь на меня лаяла одна и та же собака. Затем была быстрая прогулка по серебристой, пыльной дороге под чернильными деревьями Калифорнии – дорога, как в Знаке Зорро, дорога, похожая на все дороги в ковбойских фильмах категории B. Я вытащил свой пистолет и играл в темноте в ковбоев.

Затем я поднялся на другой холм, и там были казармы. Они предназначались для временного размещения строителей, отправлявшихся за море. Мужчины со всех концов страны жили там в ожидании своего корабля. По большей части они направлялись на Окинаву. По большей части они от чего-то бежали – обычно от закона. Там были кореша из Алабамы, ловкачи из Нью-Йорка, всякий сброд отовсюду. Прекрасно зная, как ужасно будет работать целый год на Окинаве, они пили. Работа охранников состояла по большей части в том, чтобы следить, чтобы они не разнесли казармы. Наша штаб-квартира находилась в главном здании, простом деревянном доме с конторскими помещениями. Здесь мы сидели без дела вокруг стола со сдвижной крышкой, сняв оружие с бёдер и зевая, а старые копы рассказывали истории.

Это была ужасная команда людей с полицейскими душами, все кроме нас с Реми. Реми всего лишь пытался заработать на жизнь, и я тоже, но эти люди хотели производить аресты и получать поощрения от городского начальника полиции. Они сказали даже, что если ты не будешь никого арестовывать хотя бы раз в месяц, тебя уволят. От перспективы ареста мне икнулось. На самом деле вышло так, что я напился, как и все в казармах, – в ту ночь, когда ад вырвался на свободу.

Расписание на эту ночь было составлено так, что в течение шести часов я был единственным полицейским на площадке; и похоже, все в бараках напились той ночью. Дело в том, что их корабль уходил поутру. Они пили, как моряки в ночь перед подъёмом якоря. Я сидел в конторе, положив ноги на стол, и читал в Синей книге про приключения в Орегоне и на севере, когда вдруг осознал, что снаружи стоит сильный гул, хотя обычно ночь была тихой. Я вышел. Огни горели практически в каждом чёртовом бараке. Мужчины кричали и били бутылки. «Действуй или умри», – подумал я. Я взял фонарик, подошёл к самой шумной двери и постучал. Кто-то открыл её, ростом около шести футов.

«Что тебе надо?»

Я сказал: «Сегодня ночью я охраняю эти казармы, а вам, ребята, следует не шуметь, насколько это возможно», – или сморозил ещё какую-то глупость. Они хлопнули дверью мне в лицо. Я стоял, глядя на доски у меня под носом. Это было похоже на вестерн; для меня настал момент истины. Я снова постучал. На этот раз двери широко распахнулись. «Парни, послушайте», – сказал я, – «я не хочу вас беспокоить, но я потеряю свою работу, если вы будете слишком громко шуметь».

«Ты кто такой?»

«Я здешний охранник».

«Я тебя раньше не видел».

«Ладно, вот мой жетон».

«Что ты делаешь с этим пистолетом на заднице?»

«Это не мой», – защищался я. – «Мне его дали на время».

«Глотни, ради бога». Я был не против. Я сделал пару глотков.

Я сказал: «Окей, парни? Вы будете себя тише вести? А то мне влетит, вы знаете».

«Всё в порядке, мальчик», – сказали они. – «Иди в свой обход. А захочешь глотнуть, приходи ещё».

И я обошёл так все двери, и скоро я был пьян, как никто другой. В мои обязанности входил рассветный подъём американского флага на шестидесятифутовом шесте, и в это утро я поднял его вниз головой и пошел домой спать. Когда я вернулся вечером, в офисе мрачно сидели обычные полицейские.