Это удивило меня. Отчим Реми был выдающимся врачом, имевшим практику в Вене, Париже и Лондоне. Я спросил: «Ты хочешь сказать, что потратишь сто долларов на отчима? У него больше денег, чем у тебя было когда-либо! Ты будешь весь в долгах, чувак!»

«Всё в порядке», – тихо сказал Реми с отчаянием в голосе. – «Я прошу вас в последний раз только об одном – чтобы вы старались представить всё в наилучшем свете и пытались произвести на него хорошее впечатление. Я люблю своего отчима и уважаю его. Он приедет со своей молодой женой. Мы должны оказать ему всяческую любезность». – Бывали времена, когда Реми в самом деле был самым изысканным джентльменом в мире. Ли Энн была впечатлена и с нетерпением ждала встречи с отчимом; она думала, что он мог бы стать добычей, если его сын не стал.

Пришёл субботний вечер. Я уже завязал работать в полиции, не дожидаясь, пока меня выгонят за недостаточное число арестов, и это была моя последняя субботняя ночь. Реми и Ли Энн сперва встретились с отчимом в гостиничном номере; у меня были дорожные деньги, и я заглянул в бар внизу. Затем я поднялся к ним, чертовски опоздав. Его отец открыл дверь, видный высокий мужчина в пенсне. «Ах», – сказал я, увидев его, – «месье Бонкёр, как дела? Jesuishaut!» – закричал я, что по-французски должно было означать «Я уже малость навеселе», но на самом деле абсолютно ничего не означало. Доктор был озадачен. Я опять подставил Реми. Он покраснел из-за меня.

Мы все пошли в шикарный ресторан, чтобы поесть – «У Альфреда», на Норт Бич, где бедный Реми спустил добрых пятьдесят долларов на нас пятерых, напитки и всё прочее. И тут случилось наихудшее. Ну кто мог сидеть в баре у Альфреда, кроме моего старого приятеля Роланда Мейджора! Он недавно приехал из Денвера и получил работу в газете в Сан-Франциско. Он был замотан. Он даже не был побрит. Он подскочил и хлопнул меня по спине, когда я поднёс виски с содовой к губам. Он уселся на диван рядом с доктором Бонкёром и наклонился над его супом, чтобы со мной поговорить. Реми покраснел, как свёкла.

«Не мог бы ты представить своего друга, Сал?» – сказал он со слабой улыбкой.

«Роланд Мейджор из Сан-Франциско Аргус» – постарался сказать я с серьёзным лицом. Ли Энн злобно смотрела на меня.

Мейджор начал болтать прямо в ухо месье. «Как вам нравится преподавать французский в старших классах?» – воскликнул он.

«Извините, но я не преподаю французский в старших классах».

«О, я думал, вы преподаёте французский в старших классах». Он был развязно груб. Я вспомнил ночь, когда он не дал нам устроить нашу вечеринку в Денвере; но я его простил.

Я простил всех, я сдался, я напился. Я начал говорить о розах и лунном свете с молодой женой доктора. Я пил так много, что мне приходилось ходить в мужскую комнату каждые две минуты, и для этого мне надо было перешагивать через колени доктора Бонкёра. Всё рушилось. Мое пребывание в Сан-Франциско подходило к концу. Реми никогда больше со мной не заговорит. Это было ужасно, потому что я в самом деле любил Реми, и я был одним из немногих людей в мире, знавших, каким настоящим и великим парнем он был. Пройдут годы, пока он с этим справится. Каким ужасным всё это было в сравнении с тем, что я писал ему из Патерсона, планируя мою красную линию 6-го шоссе через Америку. Здесь я был на конце Америки – на конце земли – и теперь мне некуда было идти, кроме как назад. Я решил сделать свою поездку хотя бы круговой: я прямо здесь и сейчас решил отправиться в Голливуд и обратно через Техас, чтобы увидеть мою шайку на болоте; а всё остальное будь проклято.

Мейджора вышвырнули из «Альфреда». Обед был в любом случае окончен, и я присоединился к Мейджору; иначе сказать, Реми предложил мне это, и я пошел с Мейджором выпить. Мы сидели за столом в «Железном Котелке», и Мейджор сказал громким голосом: «Сэм, мне не нравится этот гомик в баре».

«Где, Джейк?» – сказал я.

«Сэм», – сказал он, – «давай я встану и врежу ему».

«Нет, Джейк», – сказал я, дальше имитируя Хемингуэя, – «просто прикинь, что из этого выйдет». Мы закончили тем, что с трудом доплелись до перекрёстка.

Утром, когда Реми и Ли Энн спали, а я с некоторой грустью посмотрел на большую кучу для стирки, мы с Реми собирались сделать это в стиральной машине Бендикс в лачуге на задворках (это всегда была такая радостная солнечная операция среди цветных женщин под смех мистера Сноу), и я решил уйти. Я вышел на веранду. «Нет, чёрт возьми», – сказал я себе, – «я обещал, что не уеду, пока не поднимусь на эту гору». Это была большая сторона каньона, который таинственным образом выходил к Тихому океану.

Так что я остался ещё на один день. Это было воскресенье. Великая тепловая волна спустилась вниз; это был прекрасный день, солнце покраснело в три. Я взобрался на гору и поднялся на вершину в четыре. Все эти прекрасные калифорнийские хлопковые деревья и эвкалипты росли со всех сторон. Вокруг вершины деревьев не было, только скалы и трава. Коровы паслись на вершине со стороны берега. Там был Тихий океан, за ещё несколькими холмами, синий и огромный, с огромной белой стеной, встающей из легендарной «картофельной заплаты», в которой рождались туманы Фриско. Ещё один час, и они потекут через Золотые Ворота, чтобы окутать белым романтический город, и юноша будет крепко держать свою девушку за руку и медленно подниматься по длинному белому тротуару с бутылкой Токая в кармане. Это был Фриско; и прекрасные женщины, стоявшие в белых дверях, ждали своих мужчин; и Койт Тауэр, и Эмбаркадеро, и Маркет-стрит, и одиннадцать плотно застроенных холмов.