«Парня вырвало наверху», – сказал я ещё раз.

«Комната для швабры находится в коридоре. Вон там». И он указал, и ждал, чтобы мы пошли и взяли швабру, что мы и сделали, и как дураки понесли её наверх.

Я сказал: «Реми, чёрт возьми, ты всегда доставляешь нам неприятности. Почему бы тебе не прекратить? Почему ты должен всё время красть?»

«Мир мне малость задолжал, вот и всё. Не стоит учить старого маэстро новой мелодии. Будешь так говорить, я стану называть тебя Достиоффски».

Реми был как маленький мальчик. Где-то в прошлом, в его одинокие школьные дни во Франции, у него забрали всё; его отчим просто сдал его в школу и оставил там; он был запуган, и его швыряли из одной школы в другую; он шёл по французским ночным дорогам, составляя проклятия из своего невинного словесного запаса. Он хотел вернуть всё, что утратил; его утратам не было конца; это будет тянуться вечно.

Кафетерий в казармах был нашей кормушкой. Мы озирались вокруг, чтобы убедиться, что за нами никто не следит, и особенно чтобы посмотреть, не решил ли нас проверить кто-нибудь из наших друзей-полицейских; затем я приседал на корточки, Реми вставал ногами на оба плеча и тянулся вверх. Он открывал окно, которое никогда не запиралось с тех пор, как он заглянул в него в первый вечер, залазил в него и спускался на стол с мукой. Я был несколько более ловок, так что просто подпрыгивал и забирался внутрь. Потом мы направлялись к стойке с мороженым. Здесь, осуществляя свою детскую мечту, я снимал крышку с шоколадного мороженого и опускал руку по запястье – глубоко, используя себя как вертел с мороженым и облизывая её. Затем мы доставали коробки для мороженого и наполняли их, наливали сверху шоколадный сироп и иногда клубнику, а потом разгуливали по кухне, открывали холодильники, чтобы посмотреть, что можно унести в карманах. Я часто отрывал кусок ростбифа и заворачивал его в салфетку. «Ты знаешь, что сказал президент Трумэн», – говорил Реми. – «Мы должны сократить стоимость жизни».

Однажды ночью я долго ждал, пока он наполнял огромную коробку с продуктами. В тот раз мы не смогли пронести её через окно. Реми пришлось распаковать всё и сложить обратно. Позже ночью, когда он ушёл с поста, а я был на базе один, случилось нечто странное. Я прогуливался по старой тропе вдоль каньона, надеясь встретить оленя (Реми видел здесь оленей, эта местность была дикой даже в 1947 году), и вдруг услышал пугающий шум в темноте. Это было урчание и пыхтение. Я подумал, что это был носорог, идущий на меня в темноте. Я выхватил свой пистолет. Высокая фигура появилась во мраке каньона; у неё была огромная голова. Внезапно я понял, что это Реми с огромной коробкой продуктов на плече. Он стонал и пыхтел от её огромного веса. Он где-то нашел ключ от столовой и вынес продукты через входную дверь. Я сказал: «Реми, я думал, что ты дома; какого чёрта ты здесь делаешь?»

И он сказал: «Парадайз, я уже несколько раз объяснял тебе: президент Трумэн сказал, что мы должны сократить стоимость жизни». И я слышал, как он урчал и пыхтел в темноте. Я уже описал этот жуткий путь к нашей лачуге, вверх по холму и вниз по долине. Он спрятал продукты в высокой траве и вернулся ко мне. «Сал, я просто не смогу сделать это один. Я собираюсь разделить его на две коробки, а ты мне поможешь».

«Но я на дежурстве».

«Я присмотрю за местом, пока тебя нет. Всё вокруг делается всё хуже. Нам же следует делать всё как можно лучше, и это всё, что нужно». Он вытер лицо. «Ууух! Я столько раз говорил тебе, Сал, что мы приятели, и в этом деле мы тоже вместе. Здесь просто нет двух вариантов. Достиоффские, полицейские, Ли Энны, все злые черепа этого мира жаждут наших скальпов. Мы должны видеть, что никто не строит против нас никаких замыслов. У них много широких рукавов поверх грязных рук. Запомни, не стоит учить старого маэстро новой мелодии».

В конце концов я спросил: «Что там с отправкой?» Мы занимались этим десять недель. Я получал пятьдесят пять баксов в неделю и отправлял своей тёте в среднем сорок. За всё это время только один вечер я провёл в Сан-Франциско. Моя жизнь проходила внутри домика, среди битв Реми с Ли Энн и ночных казарм.

Реми ушёл во тьму за другой коробкой. Мы вместе с ним брели по старой дороге Зорро. Мы сложили гору продуктов в милю высотой на кухонном столе Ли Энн. Она проснулась и протёрла глаза. «Ты знаешь, что сказал президент Трумэн?» Она была в восторге. Я внезапно стал понимать, что все в Америке – прирождённые воры. Я и сам был таким же. Я даже стал смотреть, заперты двери или нет. Другие полицейские относились к нам с подозрением; они читали это в наших глазах; они безошибочно понимали, что у нас на уме. Годы опыта научили их обращению с такими, как Реми и я.

Как-то раз мы с Реми взяли пушку и пошли стрелять перепелов в горах. Реми подкрался к кудахтавшим птицам на расстояние до трёх футов и жахнул из 0.32. Он промахнулся. Его огромный смех ревел над лесами Калифорнии и над Америкой. «Нам с тобой пора повидаться с Банановым Королем».

Была суббота; мы все приоделись и спустились к автобусной остановке на перекрёстке. Мы въехали в Сан-Франциско и пошли гулять по улицам. Огромный смех Реми звучал везде, где мы были. «Ты должен написать историю о Банановом Короле», – предупредил он меня. – «Не вздумай обманывать старого маэстро и писать о чём-то другом. Банановый Король – вот твоя пища. Там стоит Банановый Король». Банановый Король был стариком, продававшим бананы на углу. Мне было совсем скучно. Но Реми продолжал тыкать меня под рёбра и даже уцепился за воротник. «Когда ты напишешь о Банановом Короле, ты напишешь о жизненных вещах». Я сказал ему, что видал Бананового Короля в гробу. «Пока ты не осознаешь важности Бананового Короля, ты абсолютно ничего не будешь знать о человеческих вещах в этом мире», – решительно сказал Реми.

В бухте стояло старое ржавое грузовое судно, которое использовалось в качестве бакена. Реми горел желанием погрести, поэтому как-то днём Ли Энн собрала завтрак, мы взяли напрокат лодку и поплыли туда. Реми захватил с собой несколько инструментов. Ли Энн разделась догола и легла загорать на мостике. Я смотрел на неё с кормы. Реми спустился вниз, в котельное отделение, где бегали крысы, и стал выстукивать медную обшивку, которой там не было. Я сидел в полуразбитой кают-компании. Это было старое, старое судно, когда-то красиво обустроенное, с растительным орнаментом и встроенными рундуками. Это был призрак джек-лондоновского Сан-Франциско. Я задремал на солнце. В кладовке бегали крысы. Когда-то здесь обедал голубоглазый морской капитан.

Я присоединился к Реми в нижних внутренностях. Он дёргал за всё, что мог. «Ничего особенного. Я думал, здесь будет медь, я думал, здесь будет хотя бы пара старых гаечных ключей. Это судно разграблено кучкой воров». Оно стояло в бухте годами. Рука, укравшая медь, уже не была рукой.

Я сказал Реми: «Я хотел бы переночевать на этом старом корабле, когда придёт туман, и он скрипит, и ты слышишь завывание бакенов».

Реми был поражён; его восхищение мною удвоилось. «Сал, я заплачу тебе пять долларов, если ты наберёшься смелости это сделать. Ты ведь понимаешь, что эту штуку могут преследовать призраки старых морских капитанов? Я не только заплачу тебе пять, я отвезу тебя на вёслах туда и обратно, соберу обед и одолжу одеяла и свечи. «По рукам!» – сказал я. Реми побежал сказать об этом Ли Энн. Я хотел приземлиться прямо в неё, спрыгнув с мачты, но я сдержал своё обещание. Я отвёл от неё глаза.