Мама учила меня дома с четвёртого класса, а дедушка научил меня всему остальному, что мне нужно было знать, чтобы позаботиться о себе. К двенадцати годам я был способен управляться с большей частью имущества, регулировать и чистить солнечные панели, проверять резервуар для дождевой воды, следить за домашним скотом и ухаживать за внутренним и наружным садами.

Мебель, которую моя бабушка выбрала в 1980-х годах, вероятно, сейчас устарела, но мне, действительно, всё равно.

Эта хижина с её пристройками, садами и лугом — мой дом. Он далеко от любопытных глаз, полных ненависти и едких голосов, которые обзывают вас прозвищами, которые вы не заслужили, а унаследовали.

Это моё убежище, и мне здесь нравится.

— Кэсс, иди сюда и помоги немного своему деду в саду. Мне нужно поговорить с тобой, сынок.

— Конечно, дедушка, — говорю я, бросая взгляд на маму, тихо дремлющую в кресле у окна под лучами летнего солнца. В последние несколько месяцев она начала всё больше и больше дремать, оставляя меня самостоятельно осваивать учебный курс старшей школы.

На прошлой неделе дедушка связался с самолётом, и он забрал мою маму к доктору в Миллинокете, где она провела четыре дня, сдавая анализы. Она вернулась вчера вечером, выглядя ещё грустнее и более хилой, чем до отъезда. Прошлой ночью я уснул, слушая тихий ропот её голоса, когда она сидела напротив дедушки за кухонным столом, оба говорили быстрым эмоциональным шепотом.

Вот, что я знаю:

С моей мамой что-то не так. И это плохо.

И когда я встаю, чтобы последовать за дедушкой на улицу, моя грудь наполняется страхом.

«Я не хочу знать. Я не хочу знать. Я не хочу знать».

Иногда вы просто не хотите слышать слова.

— Укрой свою маму, а потом приходи ко мне в теплицу, хорошо? — говорит он, указывая на одеяло своей рукой-протезом.

— Конечно, — снова отвечаю я, наблюдая, как он выходит через кухонную дверь, оставляя меня в одиночестве.

Большую часть моей жизни, даже когда мой отец был жив, дедушка был для меня самой важной фигурой, настоящим отцом. Я никогда не чувствовал себя очень близким с Полом Исааком Портером, никогда не чувствовал к нему ту любовь, которую ребёнок должен испытывать к своему отцу. Вполне возможно, что график его отлучек затормозил рост эмоциональной связи между нами, но я знаю, что это была только часть причины. Я никогда не чувствовал себя комфортно рядом с отцом, так, как я чувствовал себя с дедушкой. Возможно, это было воспоминание о том страдающем еноте. Возможно, это было шестое чувство о том, кем на самом деле был мой отец. Но отец, в лучшем случае, был туманной фигурой на периферии моей жизни. Дедушка — невероятный, с раскатистым голосом и лучшими медвежьими объятиями — жил в моём сердце.

Когда я беру с подоконника одеяло, разворачиваю его и натягиваю на мамины плечи, книга, которую она читала, соскальзывает на пол, но мне удаётся схватить её как раз перед тем, как она упадёт. Засунув её себе под мышку, я заканчиваю накрывать маму, а затем бросаю взгляд на обложку.

На обложке книги зернистое изображение Адольфа Гитлера, я встречал черно-белые фотографии в учебниках старшей школы. Последний из Гитлеров. Я открываю книгу и читаю аннотацию:

«В конце Второй мировой войны, человек, которого Адольф Гитлер называл «мой отвратительный племянник», изменил имя и исчез… уроженец Британии, Уильям Патрик Гитлер, который к тому времени поселился в США, оставался анонимным… до сих пор. История Уильяма Патрика настолько увлекла британского журналиста Дэвида Гарднера, что он потратил годы, пытаясь найти последнего родственника диктатора, носящего фамилию Гитлер. Гарднер обнаружил, что четверо его сыновей заключили договор о том, что для того, чтобы гены Адольфа Гитлера умерли вместе с ними, ни у кого из них не будет детей».

Я знаю, кем был Адольф Гитлер. Я и мама посвятили довольно много времени изучению событий Второй мировой войны.

Перевернув книгу, я смотрю на фото молодых людей на обложке рядом с фотографией их двоюродного дедушки Адольфа. Они были его племянниками, верно? Мужчины, которые решили, по-видимому, никогда не жениться, никогда не заводить детей, чтобы гены безумца погибли вместе с ними.

У меня в груди начинает колотиться сердце, и я бросаю книгу на маленький журнальный столик рядом с мамой, уставившись на книгу, как если бы она была свернувшейся змеёй.

Племянники Гитлера негласно согласились убить свою родословную.

Моя мысль мгновенно переносится ко мне и моему отцу, а также к тем двенадцати девушкам, которых он изнасиловал и убил.

И мне интересно — я сглатываю — интересно, читает ли мама эту книгу, потому что она думает, что я должен сделать то же самое… что я также должен заключить договор, чтобы...

— Закончил там, Кэсс?

Подпрыгнув от звука дедушкиного голоса, я отворачиваюсь от мамы и спешу присоединиться к нему у задней двери.

— Да, сэр.

Его голубые глаза старее и печальнее обычного и смотрят прямо в мои.

— Давай соберём немного томатов, а?

Я следую за ним в теплицу, закрываю за собой дверь и поднимаю с пола плетёную корзину.

— Нет ничего хорошего в приукрашивании вещей, Кэсс, — говорит дедушка, осторожно стаскивая помидор с лозы и кладя его в мою корзину.

— Нет, сэр.

— Твоя мама просила меня поговорить с тобой.

Я сжимаю зубы и задерживаю дыхание, моргая и чувствуя жжение в глазах, когда он кладёт ещё один помидор в корзину.