— Хорошо. Но если ты собираешься воспринять это как замечательную новость, мы можем поссориться. Более постыдной вещи я не видела! Мой милый, но совершенно сбитый с толку папа оставил Ротерхэму все мое состояние, за исключением того, что досталось мне от матери, и назначил его моим опекуном с тем условием, что он станет выдавать мне на личные расходы ровно столько денег, сколько я получала раньше. И так будет до тех пор, пока я не выйду замуж — обрати внимание — с согласия и одобрения его светлости! В случае, если я выйду замуж без его августейшего соизволения, я могу проститься со своим наследством.

Майор был так потрясен услышанным, что первая его реакция была точно такой же, как у нее:

— Что? Ты должна получить согласие Ротерхэма? Боже мой, никогда я не слышал ничего более безнравственного!

— Именно, — с готовностью согласилась Серена. — Теперь ты поймешь, почему меня охватил приступ ярости, когда был зачитан этот пункт завещания.

— Да, неудивительно. Выбрать из всех этого Ротерхэма! Прости, но бестактность этого условия… Впрочем, я не должен обсуждать эту тему.

— Отвратительно, не правда ли? Я полностью разделяю твое мнение.

Он сидел молча, твердо сжав губы, потом какая-то мысль пришла ему в голову, и он спросил с облегчением в голосе:

— Значит, если он не даст тебе согласия, у тебя не будет денег даже на покупку одежды и… всяких там безделушек?

— Совершенно верно. Но не стоит произносить это таким тоном, будто ты очень рад этому.

— Но я на самом деле рад.

— Ну а я — нет! — резко бросила она в ответ.

— Серена, ты можешь распоряжаться всем, что я имею, как тебе заблагорассудится.

Молодая женщина была тронута, но здравый смысл, который в ней был очень силен, возобладал.

— Я благодарна тебе, но что, если мне заблагорассудится потратить все, что ты имеешь, «на одежду и всякие безделушки»? Конечно, твои слова звучат очень мило, но из этого ничего не выйдет! И кроме того, сама мысль о том, что Айво станет распоряжаться моим кошельком до самой своей смерти, а может, до моей, приводит меня в бешенство. Но он не сделает этого. Теперь, подумав хорошенько, я понимаю, что он и не в состоянии это сделать. Айво сам сказал мне однажды, что если он откажется дать мне согласие без всяких на то оснований, я смогу просто лишить его опекунства. Гектор, немедленно прекрати напускать на себя разочарованный вид, иначе, предупреждаю, тебе придется иметь дело с моим характером!

Майор улыбнулся, но сказал убежденно:

— Никогда Ротерхэм не согласится на наш с тобой брак.

— Посмотрим!

— И ничто — ничто! — не заставит меня упрашивать его! — В голосе Киркби звучала сдержанная ярость.

— Тебе и не придется просить. По крайней мере, это в папином завещании оговорено не было. Я сама извещу Айво о моей помолвке. Но это случится только осенью, когда я сниму траур.

— Осенью? — Он выглядел подавленным, но тотчас взял себя в руки. — Ты права. Мои собственные чувства… Конечно, неприлично объявлять о нашей помолвке, пока ты носишь черные перчатки.

Серена взяла его за руку:

— Согласна с тобой, Гектор, Вообще-то я не придаю особого значения всяким светским условностям, но в этом случае… все сочтут себя оскорбленными. Будем считать, что мы помолвлены тайно, но люди узнают об этом только в октябре.

Он поднес ее руку к губам:

— Ты мой единственный судья, и твои желания — для меня закон, моя королева.

Серена и Гектор, ни на секунду не задумавшись о том, к каким неизбежным выводам могут прийти корыстные умы, посвятили в свой секрет лишь двух женщин. Одной из них была Фанни, другой — миссис Киркби. Майору не терпелось представить свою избранницу матери, а поскольку Серене не хотелось выглядеть непочтительной, уже через несколько дней можно было видеть, как она, в сопровождении своего красивого поклонника, поднимается по холму к Ленсдаун-Кресент.

Если бы организация этой экспедиции была поручена майору, Серену несли бы в портшезе. Он был глубоко убежден, что ни одна женщина не способна на такое физическое усилие, и потому его просто потрясла сама мысль о том, что Серена решится на столь утомительную прогулку. Однако та думала иначе.

— Ты что, собираешься втиснуть меня в портшез в такой солнечный майский день? Да ни за что на свете! — решительно заявила она.

— Тогда, может, отправишься в своей карете, а то моя мать так редко выходит из дома, что не сочла нужным держать в Бате собственный экипаж. Или мне стоит…

— Дорогой мой Гектор, — перебила она его, — ты же не думаешь всерьез, что я запрягу своих лошадей или лошадь твоей матери, чтобы они надорвались на этом крутом холме?

— Поэтому я и предложил нанять портшез. Боюсь, ты устанешь.

— Наоборот, я буду в восторге от прогулки. Ведь здесь, в Бате, я чувствую себя как стреноженная лошадь. Скажи мне только, в каком точно направлении нужно идти, и я появлюсь в доме миссис Киркби вовремя, причем не надо готовить нюхательную соль, чтобы после этого подъема привести меня в чувство.