Бегство начиналось совсем неблагоприятно: невеста была подавлена, а жених — обеспокоен. То, что после первого акта романтической драмы показалось Джерарду великолепным планом, таило в себе, как он обнаружил по более зрелому размышлению, несколько весьма неприятных моментов. Прежде всего он не имел понятия, будет ли в Шотландии брак двух несовершеннолетних молодых людей более законным, чем в Англии, или его именно по этой причине не признают и там. Джерард сказал себе, что если дело будет сделано, ни его мать, ни Ротерхэм не осмелятся вмешиваться, опасаясь скандала. Поэтому он старался не думать о таком развитии событий, а вместо этого стал подсчитывать свои материальные ресурсы, определяя приблизительное расстояние, которое им придется проехать, и дорожные расходы.

Подведя окончательный итог, Джерард пришел к выводу, что нужно продать часы. Бегство в Гретна-Грин, понял он с горечью, было роскошью, которую могли позволить себе только состоятельные люди, так как тот, кто проедет триста миль до англо-шотландской границы, должен еще и вернуться обратно. Это обстоятельство заставило молодого мистера Монксли задуматься еще об одной опасности — если в карманах у него будет пусто, как он сможет содержать жену в течение месяца, пока не получит деньги за следующий квартал? Единственный выход был в том, чтобы отправить Эмили домой к его матери. Но Джерард догадывался, что его матушка, хотя и была любящей родительницей, могла оказать не слишком горячий прием его тайной невесте. И если Ротерхэм настоит (из чувства мести) на том, чтобы он проучился в Кембридже еще год, Эмили должна будет оставаться в доме миссис Монксли, пока он не завершит учебу. А ведь ей это может не понравиться. Джерард подумал, не снять ли для Эмили апартаменты в Кембридже, и решил, что, если он будет придерживаться режима строжайшей экономии, такое вполне возможно.

Эти проблемы беспокоили Джерарда, однако все они касались будущего, о котором он предпочитал не думать. Сейчас же его больше мучил страх, что маркиз, обнаружив по прибытии в Бат, что мисс Лейлхэм исчезла, сможет догадаться, куда она направилась, и помчаться вдогонку. Джерард предупредил Эмили, чтобы она никому не рассказывала об их побеге, и надеялся, что сам не дал миссис Флур ни малейшего повода подозревать его в соучастии. Но если бабушка Эмили упомянет его имя маркизу, тот сразу поймет, что это не просто побег, а похищение. Что он тогда предпримет? Возможно, гордость не позволит Ротерхэму преследовать невесту, не желающую выходить за него замуж.

Джерард рисовал себе, как его кузен с презрением кривит рот и пожимает своими мощными плечами. Еще яснее он представлял себе разгневанное выражение лица маркиза. И когда мистер Монксли наконец уснул, во сне его преследовал стук копыт, раздававшийся все ближе и ближе, и мрачные горячечные видения, в которых он ощущал себя под дулом дуэльного пистолета. Он проснулся весь в поту, и ему потребовалось какое-то время, чтобы стряхнуть с себя ужасный сон и понять, что Ротерхэм — каковы бы ни были его намерения — не станет вызывать на поединок своего воспитанника. Но маркиз был еще и боксер, и Джерард вовсе не был уверен, что тот сочтет свое опекунство препятствием к тому, чтобы отомстить своему питомцу боксерским ударом. Из этих двух зол Джерард выбрал бы первое — быть застреленным.

Он ничуть не сомневался, что Ротерхэм рассердится на него. Но то, что его опекун (как и некоторые другие заинтересованные лица) имеет полное право сердиться, вряд ли приходило в голову юному Монксли. Конечно, как правило, всякое похищение осуждалось обществом, но в его случае только бесчувственный человек не смог бы понять чистоту помыслов похитителя. На самом-то деле это было не похищение, а спасение! Он ведь прибегнул к этому только как к последнему средству, после того как не смог убедить Эмили в необходимости проявить решительность.

Джерард поднялся засветло — нужно было многое сделать. От продажи часов он выручил крохи, и ему пришлось расстаться еще и со своим недорогим кармашком для часов и изящной булавкой для галстука. И даже после того как он пожертвовал этими вещами, денег не хватило на то, чтобы нанять четверку лошадей до границы. За каждую лошадь нужно было заплатить один шиллинг и два пенса за милю. Поэтому даже наем экипажа с парой лошадей на расстояние более трехсот миль мог бы опустошить его кошелек. Так же, как и миссис Флур, юноша понимал, что увозить невесту в чем-нибудь менее респектабельном, чем карета, запряженная четверкой, было бы нелепым убожеством, но что поделаешь? Потом ему пришло в голову, что можно расплатиться за карету на какой-нибудь станции вдоль дороги, а самим продолжить путешествие в почтовом экипаже или дилижансе, что не только сэкономит им большие деньги, но и собьет Ротерхэма со следа, если он погонится за ними.

Джерард заказал пароконный экипаж до Уолверхэмптона и уверовал в то, что сделал гениальный ход. Но его эйфория длилась недолго. Он прибыл на Квинс-сквер в желтой карете ровно без пяти минут десять на тот случай, если Эмили будет готова пораньше. Но в результате ему пришлось ходить взад-вперед на другом конце площади целых двадцать пять минут. Нетерпение и мрачные предчувствия одолевали юношу. Наконец Эмили вышла из дома с двумя картонками в руках. Вид у девушки был совершенно потерянный. Увидев Джерарда, она воскликнула, с трудом переводя дыхание:

— Прости меня! Я не могла убежать раньше, потому что Бетси все время входила и выходила из бабушкиной комнаты и наверняка увидела бы меня. Пожалуйста, не сердись. Я не виновата.

Лучше бы она не произносила этих слов. Возница, выплюнув изо рта соломинку, тут же стал весьма красноречиво намекать, что его высокие нравственные принципы не позволят ему участвовать в незаконном побеге, если, конечно, его немного не подмаслят. Он излучал добродушие, и широкая улыбка сияла на его простецкой физиономии. Однако Джерард понял, что лучше выполнить просьбу возницы, и, стиснув зубы, полез в кошелек. Он не предусмотрел в своей графе «случайные расходы» взяток извозчикам, поэтому, естественно, когда он сел в карету, первые его слова, обращенные к Эмили, были не совсем похожи на речь пылкого влюбленного.