Обиды было больше.

— А ты спросил, чего я хочу, отец? — устало поинтересовалась у него, бросая шаль на саквояж.

— Я всегда спрашивал.

— Да, — согласилась я. — Спрашивал, но не слышал, поступая так, как считал лучше. Я очень люблю тебя, пап. И всегда любила. Прости, но ты неправ. Я же просила не устраивать эту показуху, не тащить меня на свадьбу. Говорила, что это плохо закончится, но ты меня не слушал. Зачем всё это? Зачем заставил играть роль своей дочери?

— Потому что это не роль. Ты моя дочь.

Я привычным жестом, приподняла руку, демонстрируя ему запястье.

Рукава платья послушницы были широкими, специально для того, чтобы нам не приходилось мучиться, показывая свою принадлежность к касте послушниц.

— Я слуга Лаари. Всегда была и всегда буду. И это не изменить. Никому. Дар останется со мной на всю жизнь, как и долг служить богине и людям. Привозя меня сюда из года в год ты преступал закон. Мы все преступали. Но это одно преступление, а сейчас ты хочешь нарушить ещё один наказ. И тянешь за собой молодого княжича.

— За него волнуешься?

— За всех. Поэтому сделаю то, что должна.

— Что? Побежишь к ликану каяться? — вдруг усмехнулся отец, вытягивая вперёд ноги. — Надеешься на его прощение? Так не будет этого. Отвергнутый мужчина способен на тяжкие поступки.

— И не только мужчина, — многозначительно произнесла я. Но он не понял. — В любом случае, я готова взять вину на себя. Скажу, что попросилась, что так хотела побывать на свадьбе Айвы, что пошла на нарушение закона.

— Я не позволю тебе!

— Отец, ты не сможешь меня остановить.

— Я князь! — вскакивая, прикрикнул он.

О да, князь. Один из тридцати вершителей судеб. Но даже они не всесильны.

Печать, повинуясь моему мысленному приказу вспыхнула золотом, засияла, загорелась, вкладывая силу в слова, сорвавшиеся с моих губ.

— Я — Айвири, послушница Лаари! И вы, князь, не имеете право меня удерживать.

Голос звучал глухо и незнакомо.

И каждое слово отзывалось болью в сердце.

Прости меня… прости…

Отец отступил, отвёл первым взгляд и отшатнулся, признавая власть богини, стоящей за моей спиной. Он сразу весь будто сжался, уменьшился, плечи поникли, лицо осунулось и морщины стали более четкими.

— Я не пойду к Ларкасу, — произнесла я тихо, опуская руки. — Просто уйду.

— Ты же сама сказала, что ликаны тебя не пропустят, — устало ответил отец, вновь приземляясь в кресло.

— Я сказала, что они не пропустят твою дочь, послушницу никто не смеет удерживать. Надо лишь немного изменить внешность.

— И как ты это собираешься сделать?

— Старая Нэнни здесь в замке. Она поможет.

Старушка пришла минут через десять. Она тяжело вошла в комнату, опираясь о деревянную изогнутую клюку, конец которой громко стучал по полу.

Женщина села в предложенное кресло и, вздохнув, оглядела нас по очереди.

Мне стало немного неприятного от её проницательного взгляда выцветших светло-голубых почти белых глаз. Увидела, что блокировки нет? Или просто рассматривала? Трудно понять, но я поёжилась и по позвоночнику прошелся ощутимый холодок.

— Ох, и натворили вы дел, княже, — произнесла Нэнна наконец.

— Нам нужна помощь, бабушка, — быстро произнесла я, опередив отца, который сейчас был в таком состоянии, что мог сболтнуть чего лишнего, обидев старушку.

— Да понятно уж, — женщина оперлась руками о клюку и положила на них голову, прищурившись. — Все только и говорят, что о старшей дочери князя… Сам-то понял, что натворил?

Если бы я не была так взвинчена, то рассмеялась. Мало кто мог позволить себе разговаривать с князем и не бояться последствий.

— Мы тебя не за проповедями звали, — поморщился отец. — Поможешь или нет?

— Не ты посылал, не тебе отвечаю, — отмахнулась Нэнна, продолжая сверлить меня задумчивым взглядом. — Девку прятать надо.

— Поможете, бабушка? — тихо спросила я.

— Как послушница выйти хочешь? — спросила она и закивала. — Молодец, правильно. Больше пути то нет… Только внешность у тебя больно приметная. Одни волосы чего стоят.

— Их закрасить можно.

— Можно. Экстракт хвойницы красноту уберет. А ежели добавить вытяжку пустоцветника, то в черноту уйдешь. Кожу отбелить. А вот с глазами сложнее, красивые они у тебя, яркие… Да и запах, — женщина подалась вперёд, принюхиваясь. — От тебя ликаном пахнет, деточка.