Увернуться от летящей в голову мебели мне едва удалось. Я себе чуть руку не вывернул, ухватившись на спинку кровати и рванув своё тело к стене. Но — нет худа без добра — тут же, оттолкнувшись на амплитуде от койки, бросил его вперёд, подпрыгнув как мячик и целя обеими ногами в разинувшего пасть урку.

Под пятками что-то хрустнуло. Шатун рухнул, словно подкошенный. Я брякнулся следом и, кое-как сгруппировавшись, откатился к двери. Вовремя! Недобитый первым ударом Чуря метнулся ко мне, сжимая в руках что-то острое. От примитивной заточки меня защитил попавшийся под руку табурет, а в следующую секунду я просто обрушил его на «пацана». Табурет треснул прямо посередине сидушки. Истошный вопль попытавшегося было закрыться Чури слышали, наверное, даже в соседних блоках. Из выбитого локтевого сустава торчал обломок кости.

— На пол! Лежать, не двигаться!

Драться с ворвавшимися в камеру надзирателями не было ни сил, ни желания, поэтому команду я выполнил, не задумываясь, и не стал дёргаться даже тогда, когда получил сапогом в рёбра, а потом дважды дубинкой. Да, больно. Да, неприятно. И уж, конечно, несправедливо, но — это всё-таки лучше, чем получить в печень заточкой от уркагана.

В коридор выволокли всех четверых, включая не принимавшего участие в драке Самсона.

Чурю и Шатуна утащили в одну сторону, нас с Самсоном в другую, в согнутом положении, с вывернутыми назад ластами.

Решения, что со мной будет, я дожидался в отдельном «боксе», пристегнутый наручниками к решётке, под присмотром сразу двоих контролёров. Сказать, что они были злы на меня, значит ничего не сказать.

Мою судьбу решил появившийся через час дежурный по изолятору:

— В одиночку! На сутки! Еды не давать…

Понедельник. 8 ноября 1982 г.

Из карцера меня выпустили в воскресенье. Как и обещали, в кандее меня никто не кормил. Карцер есть карцер. Что в нынешние времена, что в прошлые-будущие. Узкая, как пенал, комнатка, заваренное железным листом окно, грубая дощатая койка, откидывающаяся от стены, словно в поезде. Днем на ней лежать не дают, а сидеть негде. Можно только стоять. Или ходить: четыре шага от двери к окну, столько же в обратную сторону. И холодно, блин. А укрыться нечем. Ни матраса с подушкой, ни одеяла штрафнику не положено — как хочешь, так и устраивайся, и вообще, нечего было нарушать режим пребывания… Короче, никому не пожелаю попасть за решётку, а в карцер — тем более…

В «родную» камеру меня привели одновременно с Самсоном. И, что характерно, не перед завтраком, а сразу же после. Наверно, специально — чтобы продлить наказание минимум до обеда. А может и просто — по той причине, чтобы не мешал остальным «праздновать» годовщину Великого Октября.

Чури и Шатуна в помещении не оказалось. Видимо, администрация решила больше гусей не дразнить и развела нас по разным блокам.

— Ну, ты и фрукт, — сходу заявил нынешний-бывший сосед, как только проскрежетал засов. — Сутки в отстойнике просидел без жратвы. Нашли, б…, когда разборки устраивать.

— Это не ко мне, это к этим… уродам, — кивнул я на дверь.

— Ага! Как же, — криво усмехнулся Самсон. — Ты в пятницу, как после допроса явился, так от тебя колбасой разило, будто на мясокомбинате работаешь. Да и Шатун перед этим тоже упомянул: мол, что за дела? В карантине тебя ни дня не держали, а сразу в камеру. Непорядок, однако. Типа, не фраер ты и не вор, а самый натуральный стукач. Хотели и меня на разбор подписать, да я сразу в отказку пошёл. Статьи у нас разные, мне чужие грехи не нужны. Так что косяк не мой, канитель не моя, выламывайся как-нибудь сам.

Я почесал в затылке.

Действительно. С воровскими порядками и впрямь непорядок.

Но откуда ж мне было знать обо всём?! Я же не приблатненный, как некоторые.

— Да, в карантине меня не держали. И я, кажется, понимаю теперь, почему. Там, когда нас шмонали, один из охраны другому шептал, что типа, «распоряжение зама по РОР[5]», а сам при этом на меня почему-то смотрел. Наверное, меня это как раз и касалось. Вот. А по поводу колбасы, тут всё просто. Следак хотел, чтобы я сдал своих, типа, подельников. Бутербродами угощал. Ну а мне что, отказываться? Жрачка-то здесь не ахти. Слопал, короче, парочку. Но сдавать никого не сдавал, зачем мне? Вот, собственно, всё, — развёл я руками.

Самсон окинул меня оценивающим взглядом. Хмыкнул.

— Дурак ты, паря! Как есть, дурак.

— Это ещё почему?

— Во-первых, потому что рассказываешь. Ладно, я тут один, а был бы кто-то ещё, то на умишко бы намотал, а после слушок пустил, что этот, мол, и впрямь стукачок, сам раскололся. И тогда — всё, на зоне тебе не жизнь, а сплошные убытки. Хотя… Шатун и Чуря наверняка уже всем насвистели, так что — поздняк метаться, слухи о твоей масти уже пошли. Я так думаю.

— Понятно. А что во-вторых?

— А во-вторых, следак тебя тупо подставил, а ты повёлся. Получилось, как говорится, кнутом и пряником. Сперва ласково побазарил с тобой, срок дал, чтобы типа подумать, и сразу же прессанул чужими руками. Он что же, не знал что ли, какие порядки? Знал, сука, поэтому и дал тебе пару дней, чтобы по своей воле, быстрее собственного визга к нему потом прибежал, только бы в общую камеру не запихнули и не в кандей. К бабке не ходи, завтра к утру сюда нам ещё подселят каких-нибудь… ушибленных на всю голову. И если ты с мусорами не законтачишь, не сдашь кого надо, прессовать тебя будут жёстко. Вот так вот, паря. А ты говоришь, за что, почему… Не верь прокурорским, но и не бойся. И, главное, ничего у них не проси. Всё равно вывернут всё наизнанку, даже и не заметишь, как под шконкой окажешься.