И ушел вовсе из дома, дверью треснув.

У Вали сердце зашлось, заревела опять, закачалась, не зная как быть. Вроде прав Коля, а вроде и она права. И страшно о чем не думай, куда не кинься. Мысли дурные в голове, черные, и стыд душит и обида, что не понял он ее, а она для него же, не для себя!

И как жить-то?

Лену уволили. И это полбеды. С выплаченными деньгами успела только в аптеку зайти, лекарства выкупить, а до магазина дошла, сунулась — нет денег и карман порезан. Вытащили.

Девушку сначала в жар, потом в холод кинуло. Осела на лавку и окаменела, пытаясь сообразить, как дальше быть. Карточки пропали — худо, но все ж не начало месяца, а вот что и денег нет — это уже настоящая беда. С повышением цен с ее-то доходом вовсе ноги протянуть можно было, а теперь — точно.

Оттерла выступившую на лбу испарину, глаза закрыла, пытаясь успокоиться, панике не поддаться. Но сухая математика оптимизма не прибавляла — она без работы, без денег и без карточек. Вывод прост — если в ближайшее время не найдет работу, можно отползать на кладбище.

О том, чтобы подругам о беде сказать — речи идти не может. Душа у них широкая, русская, возьмутся ее кормить, а Домне Сережку бы прокормить да себя, Вере тоже. Куда еще ее на шею, недотепу такую? Нет, нельзя ей даже вида показывать, что худо дело.

Доползла кое-как до комнаты, улыбку вымучила мальчику и дверь прикрыла. Легла на диван, спать решила — завтра будет день, будет и решение.

В конце концов безвыходных ситуаций не бывает… Продаст что-нибудь.

Что? Стул? Паяльник?

Тарелки! Без фарфора обойдется — не боярыня. На крупу точно обменять можно. Что же еще?… Книги? Вряд ли возьмут, сейчас не до них. Сапоги? Одни, больше вовсе обуви нет, кроме галош, только в них она, как на лыжах. Одеяло! Точно. Под пальто поспит.

И улыбнулась, свернулась калачиком под одеялом: вот и решение. Завтра все получится. Проживет.

Утром женщины на работу ушли, Сережа в школу, а Лена на черный рынок с барахлом подалась. Не велик навар вышел — буханка хлеба да полкило пшенки — но прожить можно.

Поделила крупу на семь частей. Каши из одной части сварила, воды побольше налила — больше на суп похоже получилось, зато много. На завтра, пожалуй, останется — утром позавтракать. А там — работу искать.

Среди книг старых нашла Толстого, на диван легла и читать принялась — хорошо, как! Даже заулыбалась.

И заснула незаметно для себя.

Домна увидела как Рычик от Мирошниченко с обходным выскочила и сразу к начальнице поспешила. Стукнула и заглянула:

— Тамара Ивановна? Можно?

— Что опять, Ласкина? — хмуро глянула на нее женщина. Только ее и не хватало! Мало тут Рычик выкинула с отъездом — ищи теперь ей замену, поди и Ласкина сюрприз приготовила. Это что, двоих искать?!

— Так я… Катя-то уволилась, может подружку привести можно?

— Какую подружку? — насторожилась, забыв о давнем разговоре с Домной.

— Так мы месяц назад с вами говорили. Вы сказали — как Катерина уволится, так и приведешь. Вот и я спрашиваю: может завтра?

Мирошниченко внимательно посмотрела на женщину:

— Положительная хоть, подруга-то твоя?

— Очень! — заверила. — Исполнительная, внимательная, учится всему быстро и идейно подкованная.

— Ага?

— Ага, ага, — закивала.

Тамара подумала: а что теряет? И согласилась:

— Приводи завтра, посмотрим.

— Ааа… ну я пошла. Спасибо, Тамара Ивановна!

— Иди, — бросила как «отстань». Кружку достала с остывшей водой, сухариков туда кинула, ложкой перемешала — вот и обед.

Ничего, всем тяжело. Но и это переживут. Права Ласкина — помогать друг другу все едино надо. А тут выгода двойная — если подружка Домны работящей да спокойной как сама Ласкина окажется, не чета то же Ивановой или Спиваковой, то возьмет ее Тамара — и девушке хорошо, и ей голову не ломать, кого за пульт Рычик посадить. Не сама ж сядет?

— Лена? — растолкала ее Домна. — Дело есть. Что так рано спать легла?

— Да так, — села, сонно ресницами хлопая.

— "Да так", — передразнила ее женщина и насторожилась. — А чего под пальто? Одеяло-то где?

Огляделась — прятать его негде и смысла в том нет. И поняла в чем дело, осела на стул:

— Таак… Карточки вытащили?

Лена от стыда и смущения волосы пригладила, подол юбки и все вниз смотрит: нечего сказать, кроме одного — "я — ворона".

А Домне слов не надо — все поняла и сердце закололо: бедааа.

Посидела в прострации, поднялась: