— Лидия Степановна? — бровь выгнул, взглядом давая понять, что пора бы кабинет освободить.

— Эээ, простите, Николай Иванович, — смутилась она и вздохнула, смелости набираясь. — Можно вопрос личного характера?

— Да?

— Как погибла ваша жена?

Мужчина растерялся — неожиданный вопрос, не в тему, не в настроение. Оно и ушло к плинтусу.

Николай папиросы достал, закурил: послать бы любопытствующую к чертям!

— Прямое попадание снаряда, — бросил глухо.

Ковальчук ком в горле сглотнула: Боженьки мои!

— Вы… уверены?

Николай тяжело уставился на женщину, челюстью подвигал: не зная как бы ее послать со своими вопросами. Раздражение, что задели по больному, нарастало:

— Если вам в руки попадет лоскут гимнастерки с залитыми кровью документами вашего родственника, вы будете уверены, что он погиб? — спросил зло и неприязненно.

Ковальчук отшатнулась:

— Простите, — прошептала и поспешила покинуть кабинет.

Николай зубы сжал и глаза ладонью закрыл: убил бы всех любителей в чужой жизни покопаться!

Лидия Степановна в потрясении осела на стул и застыла, тупо пялясь на печатную машинку. Зачем она полезла с расспросами? Как лучше хотела, а получилось худо.

Нет чудес на свете-то, нет. А она дура, все верит.

Глава 58

Лена на удивление быстро освоилась с пультом. Даже Домна удивилась — к концу смены девушка с ним управлялась, словно несколько лет телефонисткой проработала.

С работы шли обе в припрыжку и осени радовались, как весне.

Казалось, все будет теперь хорошо, обошли беду.

Но первого октября грянуло другое горе — всех троих перевели на карточки служащих.

Когда Лена получила их вместе с пропуском, как уже постоянный сотрудник — чуть не упала. Домна тоже зеленая стояла.

Как жить? — даже не спросили друг у друга. Глупый вопрос.

— Тебя в другую смену перевели, — бросила только глухо Ласкина и в раздевалку пошла. Лена за ней ринулась и свои карточки ей сунула в руку.

— Чего?

— Я все равно потеряю. Память дырявая, ты знаешь.

— Тебе есть надо…

— Тебе сына кормить! — одернула ее. — Я о себе сама позабочусь, не маленькая. Иди. Твои они, все.

Женщина возразила бы, но телефонистки из другой смены собирались, поэтому при людях промолчала. Кивнула, пальто взяла и пошла. А Лена глянула на женщину в углу за столом, что чай пила и на них все время поглядывала. Опрятная, строгая, подтянутая, в форме, волосы русые заколоты на затылке, брови в разлет — красавица.

Чем-то своей она Лене показалась и по взгляду будто и взаимно. Подошла, села напротив.

— Новенькая?

— Лена, — кивнула.

— Ира. В нашей смене теперь?

— Да.

— Карточкам порадовались? — усмехнулась и подвинула девушке сухари и кружку с чаем. — Жуй.

— Нет, — улыбнулась. Есть жутко хотелось, но кому нет? Подло это других объедать.

— Ешь сказала, — приказала женщина резким тоном и Лена глянув на нее, взяла один сухарь, чая глотнула.

— На фронте не делились, все пайки в кучу складывали, а здесь что будем ерундистикой заниматься?

Лене неуютно стало, поняла, что Ира ее за фронтовичку приняла. Надо правду сразу сказать, — решила:

— Я не воевала, — женщина кивнула, мимо ушей пропустив. Чая хлебнула.

Не ее это дело, что фронтовички от своего прошлого отказываются. Понять их Ирина могла — сама зуботычин да плюх за то что воевала хлебала. Но чем больше получала, тем больше злилась и упрямилась. Не снимет она форму и от прошлого своего не откажется. Не стыдное оно у нее, и стыдно было бы сдаться, и обидно до слез, что за то, что мир в страну вернули вместе с мужчинами, женщины — военные отчего-то фактически изгоями стали.

Лена — молодая, понятно все с ней — жить хочет как все нормально, а не ходить на отшибе мимо, только лишь касаясь нормальных отношений, что с женщинами, что с мужчинами.

— Долго забывала? — спросила тихо.

— Что?

— Войну.

Лена помолчала — в груди тесно отчего-то стало, а пойми почему? Ведь не воевала…

— Не воевала.

— А рубцы откуда?

— Какие?

— Все, — глянула холодно и Лена не стала отвечать. Чая отпила, на щебетавших у шкафчиков девушек посмотрела — красавицы. Платья такие, что хоть под венец в них.