И все-таки — решил он, жуя соломинку, откусывая от нее кусочки и выплевывая их, — все-таки Лу самостоятельный человек. И с ним надо обращаться как с самостоятельным человеком, и это будет правильно.

Он вывел лошадей из конюшни и повел их в поле, туда, где стоял культиватор; осторожно запряг их; ему почему-то казалось, что какая-нибудь из лошадей может лягнуть его и выбить из него дух вон. После небольшого отдыха и мешка овса перед носом они становились непослушными и не хотели снова становиться в упряжь.

Наматывая поводья на руку, Гэс вдруг осознал, что лошади и он прочно связаны вместе. Культиватор двинулся по полю, на котором обычно сеяли кукурузу; день был теплым, уже летали мухи. Лошади с культиватором ходили бесконечными кругами по полю, а Гэс в своих мыслях постоянно возвращался к Лу, к Сэлли, к Джюбалу. Вот Джюб вяжет снопы для молотилки; августовский день в полном разгаре, солнце слепит глаза, нос и рот забиты пылью, круглое черное лицо заливает пот. Но все равно на губах у него замечательная, дружелюбная улыбка. Негр улыбается ему, Гэсу, еще маленькому мальчику — он во время уборки урожая часто сопровождал Джюба в поле, спал там, играл у его ног. Ноги у Джюба были большие, а туфли совсем маленькие; чтобы в них помещалась нога, бока были надрезаны, разрезаны носки — из туфель торчали черные пальцы...

Было жарко и влажно; казалось, жар поднимался от земли и зависал над ней — густой, насыщенный влагой, готовый взорваться грозой.

День начался, как всегда начинается день посреди лета — обычные утренние дела по дому, завтрак, свежая упряжка, мухи, тяжесть в воздухе, предвещающая грозу. Мартин повел свою упряжку на северный участок, а Гэс — на южный.

Кейти помогала матери на большом огороде, а новый батрак работал на культиваторе на западном участке.

Отец отправился в город по какому-то делу, связанному с покупкой земли. Лу жил в гостинице “Палас”. Еще весной, поднявшись засветло, когда все спали, он выбрался из дому, и ему каким-то образом, пешком, удалось доковылять до города, где он и остался. Лу теперь был независимым от семьи человеком, или точнее, частью человека. Но как бы там ни было, он был сам по себе. И презирал — хотя и не демонстрировал этого — всех своих родственников, за исключением Гэса. Ходили слухи, что он сожительствовал с некоей миссис Ларсен, вдовой, матерью четырех детей, довольно благовоспитанной, но впавшей в нищету; работы у нее не было, и она полагалась только на щедрость мужской части города.

С каждым днем сил у Лу оставалось все меньше. Ему все труднее было подниматься по утрам, а вечером, после пары стаканчиков в “Лонг-Брэнч”, его все больше манила к себе постель. Кашель донимал все сильнее.

Жаркий, липкий день тянулся нескончаемо; лошади, хотя и раздраженные монотонной работой, покрытые пылью, искусанные мухами, тем не менее исправно тащили четырехрядный культиватор. Гэс был все время начеку, и ему удавалось перехитрять лошадей, не позволять им выйти из повиновения.

В полдень Гэс распряг лошадей — как это делал уже тысячи раз — и отвел их назад в конюшню, накормил и напоил. Когда он у колонки смывал пот и пыль с лица, обгоревшего на солнце, то услышал, как отец заехал на лошади во двор, а потом завел ее в загон. По поведению отца Гэс чувствовал, что назревает буря — точно так же он чувствовал приближение грозы. И старался не попадаться отцу на глаза.

Когда все собрались за обеденным столом, голос отца, читавшего молитву, звучал глухо и напряженно.

— Господи Боже наш, мы благодарим Тебя за твою щедрость, за приумножение доходов наших, и молимся о спасении заблудших душ. Мы молимся об искуплении грехов, совершаемых грешниками.

Достаточно ясный намек.

Передав дальше блюдо с картофельным пюре, Мартин спросил:

— Вы устроили дела в банке по поводу этого участка в Колорадо?

— Да. — Голос отца звучал мрачно. — Двенадцать процентов годовых.

— На таких условиях трудно будет получать прибыль, — сказала мать. — Может, нам пока больше ничего не покупать? Может быть, нам уже хватит того, что мы откусили?

— Цена на землю все время растет, и спрос на нее растет, и на пшеницу тоже будет расти, — заявил отец.

На некоторое время воцарилось молчание — все были заняты едой. Отец вытер куском хлеба свою тарелку, отодвинул ее в сторону и объявил:

— Скажу вам прямо и без обиняков — сегодня утром я в городе видел Лу. Он был пьян, от него на милю разило виски — а ведь было еще раннее утро! В это трудно поверить, но это так! Он упал и ударился головой о бровку. Доктор Винкельман затащил его в гостиницу. Это для нас позор и бесчестье!

— Он сильно ушибся? — спросила мать.

— Так, чепуха, немного разбил голову. Не беспокойся. Господь заботится о дураках и пьяницах.

— Я принесу пирог. — Мать встала из-за стола. Гэс окинул взглядом лица сидевших за столом — и не увидел ни боли, ни беспокойства, ни сопереживания. Ровным счетом ничего.

— Я не буду есть пирога, мама. Я поеду в город проведать Лу.

— Он опозорил нас, — сказал отец. — Отныне мы ничего общего с ним иметь не будем. Я отрекаюсь от Лютера и лишаю причитавшейся ему части наследства.

Но Гэс уже направился к двери.

— Ты слышал, что я сказал? — спросил отец.

— Слышал, но мне кажется, выне слышали, что сказал я.

— Я хочу, чтобы ты закончил свою работу до темноты.

— В таком случае, вам придется эту работу доделать самому, — сказал Гэс — и испугался собственных слов. Он никогда раньше так не говорил с отцом.

Отец поднялся со своего места, но оба почувствовали, что чисто физически сила была на стороне молодого Гэса.

— Отправляйся! — завопил отец. — Ты, ничтожный и неблагодарный! И скажи ему, чтобы он поменял имя и фамилию и убирался из города куда-нибудь подальше! А не то я и тебя и его угощу плеткой!