— А ты сообразительнее, чем кажешься, — сказал охранник. — Но от работы все равно не отвертишься.

— Я готов делать все, что будет приказано.

— Те, что выходят из одиночки, всегда так говорят. — Охранник улыбнулся. — Насколько я знаю, никто и никогда раньше в одиночке не сидел столько, сколько ты. На три недели больше предыдущего рекорда! Разве что совершенно бесчувственный человек мог выдержать в этом каменном мешке столько дней и не чокнуться.

— А что еще оставалось делать? Только позабыть о всех своих чувствах.

— Не знаю, куда теперь тебя помещать. Ты разговариваешь, как человек образованный. Если бы у нас была библиотека, тебя бы можно определить туда.

— Дайте мне самую черную работу, Я хочу пройти все ступеньки.

— Знаешь что, Белински? Каждый раз, когда открываешь рот, крепко думай, о чем говоришь. Честно тебе скажу, что у меня есть к тебе какое-то уважение. Человек просидел в одиночке семь месяцев. Это что-нибудь да значит, хотя он и гнусный убийца. Убить пятерых маленьких девочек! Будто они какие-то мыши... Но семь месяцев одиночке... Хочешь, не хочешь — зауважаешь. Но прежде чем чего-нибудь брякнешь, хорошенько подумай. И не строй из себя большого умника! Просто надейся, что доживешь до конца дня.

— Да, сэр, — сказал Белински.

— Ты начнешь работать в прачечной. Вместе с остальными из неисправимых.

— Да, сэр.

В прачечной их поджидал Рональд Гриздик, заместитель начальника тюрьмы; у него была лисья физиономия и пустые глаза. Его голос показался Белински знакомым.

— Не болтать, только работать, — сказал Гриздик. — Я знаю, что ты за тип, и я буду за тобой внимательно следить. Понял?

— Да, сэр.

— А как ты в сексуальном смысле? — Гриздик попытался смотреть прямо в глаза Белински. Но когда их взгляды встретились, глаза Гриздика затуманились, и он отвел их в сторону.

— Я думаю, нормально, — ответил Белински.

— А ты помнишь, что ты сделал с девочками? Расковырял им половые органы ножом?

— Это было давно и никогда не повторится, — сказал Белински осторожно. А про себя подумал, что теперь ему придется жить с чувством вины за несовершенное преступление.

— Ну, я имею в виду — кого ты предпочитаешь?

— Женщин. Но моя женщина там, на свободе, а я здесь. Вот и все.

— Понятно, — пробормотал Гриздик. — Ты когда-нибудь знал человека по имени Зирп?

— Нет.

— А человека по имени Гилпин?

— Нет, таких имен не припомню.

Рони Гриздик ухмыльнулся и подвел Чарльза Белински к огромному чану, наполненному грязной водой и серыми одеялами; над чаном поднимался пар.

— Тебе повезло. Тебе досталась эта штука. Вылавливаешь одеяла, одно за другим, после того как они проварились, выкручиваешь их, выжимаешь воду и развешиваешь.

— Понятно, сэр. — Белински взялся за длинную деревянную мешалку, похожую на весло; дерево совсем посерело, и от него отслаивались волокна.

Он мешал в котле, чувствуя, что все остальные заключенные в прачечной рассматривают и оценивают его. Но скоро его охватила невероятная усталость, затуманивавшая сознание. Однако руки его продолжали ворочать мешалкой в чане. Работа не останавливалась.

К Белински подошел обнаженный по пояс негр; могучие мускулы играли на широкой груди; лицо негра было изборождено шрамами, кожа блестела, словно он был изваян из отполированного черного дерева. Стоя совсем близко, он тихо сказал (в тюрьме Левенворт все заключенные говорили тихими голосами):

— Одеяла уже чистые. Их надо достать и выкрутить.

Белински чувствовал, что сейчас упадет. Семь месяцев в одиночке отняли у него все силы.

— Я сейчас упаду, — сказал он в пустоту.

— Если ты упадешь, тебя поднимут. Пинками.

Белински оперся на мешалку, собираясь с силами, которых, казалось, уже совсем не оставалось. Но он не должен упасть, и его не будут пинать ногами!

Прозвенел звонок.

— Перерыв на обед, — сказал негр, глядя на позеленевшее лицо Белински.

— Манна небесная, — пробормотал Белински, попытавшись улыбнуться и на мгновение закрывая глаза, чтобы произнести про себя молитву благодарения.

Он последовал за негром в огромную столовую, где тысячи людей выстроились в очереди к раздатчикам пищи, которых здесь называли “грабителями желудков”. Заключенные, работавшие в прачечной, сели за отдельный стол, каждый на своем месте, в соответствии со своим номером. Рядом стоял охранник. Они ели похлебку с хлебом. Кто-то из сидевших за столом — Белински не видел, кто именно и был даже в некотором роде рад, что не видел, — бросил ему кусок хлеба. Он съел свой кусок и этот дополнительный, как волк пожирает кролика.