– Это самое безопасное место для нас обоих, – сказал он. – Я буду есть овощной суп с вермишелью и пирог с фаршем из почек.

Медоуз подозвал официанта и сделал заказ. Когда принесли вино, он откинулся на спинку стула, уразумев, что от рискованного разговора ему не уйти.

– Послушайте меня, наконец, Герни, это в последний раз. – Когда он говорил, лицо его судорожно передергивалось, что отличало некоторых представителей высшего английского общества.

Последнее замечание разозлило Герни.

– Насколько я помню, у нас всего вторая встреча, Артур. А первая вам ничего не стоила. Так что это вам придется выслушать меня. – Он приподнял нож и на половину длины переложил его ближе к центру стола, так что теперь он был похож на указатель, темневший на белоснежной поверхности накрахмаленной скатерти угрожающе и обличительно. – Я вычистил за вас помойку, и, надо сказать, запах стоял тошнотворный. Если не ошибаюсь, вас поблизости не было.

Медоуз пытался выдержать пристальный взгляд Герни, но все же отвел глаза и снова посмотрел на медленно текущую свинцовую Темзу.

Несколько лет назад он увлекся девушкой, с которой познакомился на вечеринке. Как большинство членов парламента, рабочую неделю он проводил в Лондоне, а на уик-энд отправлялся в Суффолк навестить жену и детей. Некоторые заводили в городе милашек – это было в духе Артура называть любовниц милашками, к чему все относились как к должному.

Первое время все шло прекрасно. Но потом Джулия стала требовать слишком многого. Он же легкомысленно игнорировал появившиеся тревожные сигналы. Она начала распространять вздорные слухи, звонила ему домой по утрам в воскресенье, и его жена, уже одетая для того чтобы отправиться в церковь, снимала трубку рукой в белой перчатке; оставляла записки в служебных бумагах, которые он обычно брал с собой домой в пятницу вечером; дарила ему галстуки и свитера, вручая их перед самым отправлением поезда. Все это раздражало его, но он с самонадеянной уверенностью объяснял ее поступки тем, что девушка без памяти влюблена в него.

То, что жена узнала о его связи, было не самым страшным. Она не стала угрожать ему и требовать развода, так как не принадлежала к числу женщин, которые могли сами себя обеспечить. Она смирилась с его интрижкой в обмен на его деньги и в надежде сохранить дом и положение в обществе. Он тоже готов был ради приличия поддерживать видимость их счастливого брака. Тревожило только то, что неожиданно жена пристрастилась к спиртному, и он время от времени пытался вразумить ее. Его связь, о которой знали все, по-прежнему продолжалась.

Жена Медоуза становилась все более странной, но поскольку он по большей части дома отсутствовал, то не замечал этого. На протяжении многих лет она чувствовала себя никчемной, незначительной и ненужной, как опавший лист, всячески стремилась привлечь к себе внимание мужа, стать для него главным в жизни. Теперь она не могла смириться с фактом открытого пренебрежения к ней. Кончилось все тем, что она впала в состояние глубокой депрессии и исчезла.

Ей удалось по-настоящему запугать Медоуза. Она оставила записку, полную такой яростной горечи, что у него не оставалось сомнения относительно ее угроз покончить с собой и – это было еще ужаснее – предпринять другие безрассудные действия. В записке сообщалось, что она написала письмо с изложением доказательств его любовной связи, которое собиралась отправить в газеты, телекомпании, премьер-министру, доверенному лицу Медоуза – одним словом, всем, кого Медоуз имел основания бояться. Она достала из стенного шкафа его одежду, ножницами изрезала ее в клочья и вывесила лохмотья на лужайке в виде пугала. На столе рядом с запиской она оставила бутылку джина, опустошенную на две трети. Она сделала все, чтобы отныне Медоуз не смог пренебречь ею.

Медоуз нанял Герни, заключив с ним краткосрочный контракт:

Герни должен был управиться за неделю, за что получал пятнадцать тысяч фунтов. Как прикинул Медоуз, неделя была максимальным сроком, в течение которого он мог спокойно скрывать навалившиеся на него неприятности. Герни быстро выяснил, что Фелисити Медоуз была в крайне тяжелом моральном состоянии, но до последней черты все же не дошла. Он нашел ее через три дня в роскошных апартаментах в «Дорчестере», стоивших триста фунтов за ночь. Она от души смеялась над его рассказом, и они вместе выпили бутылку шампанского. Она была немного чокнутая, слегка пьяная и очень понравилась Герни.

Потом он разорвал пополам чек, врученный ему Медоузом, и вернул его.

– Когда-нибудь я получу натурой, – сказал он.

Его забавляла мысль, что отныне Медоуз потеряет покой и будет находиться в постоянном напряжении. Как того хотел Герни, Фелисити получила преимущество, которого она не добилась бы без его помощи.

Герни подали суп. Медоузу принесли блюдо из авокадо. Он взял ложку и стал чертить крестики на желтой мякоти фрукта.

– Что вы хотите, Герни?

Ответа не последовало. Медоуз тяжело вздохнул и приступил к еде. Герни время от времени отрывал взгляд от тарелки, чтобы посмотреть на суда, плывшие по реке.

Медоуз торопливо уничтожал авокадо, словно был голоден как волк.

– Есть вещи, о которых я не могу рассказать вам. Не имею права.

– Разумеется, – ответил Герни. – Тогда послушаем то, что можете рассказать.

К столу подошла официантка, чтобы убрать тарелки. Медоуз ждал, когда она уйдет.

– Это была не наша идея, – сказал он, – а чертовых американцев. Парламент до сих пор недоволен этим.

– Забудем о бессонных ночах парламента, – предложил Герни. – Дэвид Паскини, расскажите о нем.