Военный просто не поверил своим ушам. Пожалуй, впервые с момента их знакомства фээсбэшник сказал ему что-то ободряющее. Хотя именно сейчас и был тот момент, когда генерала можно растоптать и уничтожить одними только словами, да еще и оказаться при этом правым, но… Но Добронравов все равно решил поддержать его, хоть их отношения были более близкими к тому, чтоб называться «вражескими».

Благодарно кивнув, Амелин также тихо прошептал:

— Сможешь меня сейчас прикрыть? Отвлечь этих папуасов, пока я подам сигнал.

— Смогу, — согласно прикрыл глаза директор ФСБ, — но только после того, как ты мне скажешь, куда собираешься нанести удар.

— Спутник, — коротко бросил генерал. — Доклады выживших слишком сбивчивы и противоречивы, поэтому я собираюсь ударить в самую гущу мертвяков. Аид просто обязан быть где-то там…

— Я понял тебя, Захар Дмитрич, это имеет смысл. Ни пуха…

— К черту!

Амелин порывисто встал с кресла и исчез в одному ему известном направлении. И конечно же он не мог уже увидеть, как напряглось за его спиной лицо Добронравова, словно он всеми силами пытался сдержать улыбку.

Глупый-глупый генерал. За такую проделку тебе точно светит трибунал. А может даже персонально для тебя снимут мораторий на смертную казнь, как знать? Конечно же от всевидящего ока директора ФСБ и его ведомства не могла укрыться та топорная подготовка, которую военный вел, как ему казалось в условиях полной конспирации. Они срисовали его намерения задолго до того, как под Можайском завелся дизель угнанной «Малки». Когда генерал утверждал, что о его самовольной операции знает лишь он и два стрелка в «самоходке», то немного приврал. То ли случайно, то ли намеренно, чтобы не подставлять своего приятеля, он не упомянул о командире военной части, где он эту артустановку и позаимствовал. О его друге и сослуживце, с которым Амелин тянул шершавую лямку военной службы еще с училища. О том, кто не смог отказать своему старому соратнику прямо, но зато законопослушно сообщил о его опасной просьбе в компетентные органы.

Однако же Добронравов все равно позволил Амелину воплотить его задумку в жизнь, потому что сам по себе угон «Малки» преступление хоть и серьезное, но не настолько, чтоб изворотливый генерал не смог от него как-нибудь отбрехаться. Все-таки он начальник одного из ключевых управлений Генштаба, близкий знакомый министра обороны и лично президента! Ему готовы будут простить очень-очень многое. Но явно не такое…

На самом деле, Добронравов до последнего не верил, что Амелин решится прибегнуть к этому своему плану. Но, видимо, долгий недосып, постоянный стресс, отчаяние и сильное психологическое перенапряжение сделали свое дело. Фээсбэшнику оставалось лишь немного подтолкнуть генерала в нужном направлении, и тот, закусив удила, самозабвенно понесся прямо к обрыву.

А после того, как тупой солдафон ударит по столице ядерным снарядом, ошибки всех остальных просто померкнут на этом фоне. Кто ему припомнит после такого потерянный спецназ?

Прощай, Амелин, с тобой всегда было неприятно работать…

Когда я снова оказался способен осознать себя и воспринимать окружающий мир, то обнаружил, что вокруг меня не осталось ни одного противника. Ни одного живого противника. На меня взирали тысячи… тысячи… тысячи мертвых глаз, и не было ничего хуже взгляда этого многоголового существа.

Прохладные отростки Силы больше не касались моего тела, потому что я поглотил всю разлитую в воздухе Тьму без остатка. И теперь, когда меня не подпитывали новые порции некротической энергии, я понял, насколько тяжело далась мне это схватка. Но не физически, а психологически.

Где-то еще гремели ожесточенные перестрелки между моими легионерами и оставшимися в живых военными силами, но это было так далеко от меня, что я не слышал даже выстрелов.

Рядом неподвижно замер на трех лапах Князь. Близким взрывом ему оторвало одну конечность, а множественные пулевые попадания превратили его тело в какой-то пожеванный дуршлаг. Все-таки, насколько бы проворным он не был, пули все равно оказывались быстрее, и увернуться ото всех сразу было задачей непосильной даже для него.

Я, кстати говоря, тоже получил огромное количество свинца в свой организм, но мой дар швырял на эти прорехи целые цунами из Силы, и ранения заживали быстрее, чем я успевал их рассмотреть. Невероятная мощь, нечеловеческая живучесть, звериная жестокость… это все был я.

В памяти воскресли кровавые сцены того, как мы с Князем и остальными Измененными выковыривали засевших внутри своей брони солдат. Мои щенки отгибали двери десантных отсеков с пугающей легкостью, словно это была не многосантиметровая броня, а обычный лист жести. После они втискивались внутрь, как голодные лисы в курятник, и наружу летели только кровавые ошметки, завернутые в резину ОЗК.

У боевых машин новых модификаций, где броня оказывалась слишком толстой, что не справлялись даже Измененные, на помощь приходили уже обращенные солдаты. Они разворачивали орудия ближайших машин и били едва ли не в упор по засевшему противнику из главных калибров. Против такой мощи уже не спасало даже толстенное железо. Тяжеленые бронебойные снаряды прошивали вражескую броню словно пластилин, превращая всех, кто сидел там в расплескавшееся месиво. И сложно было сказать, какая из этих смертей была хуже — умереть в полутьме бронированного салона, в страхе прижимаясь к полу и надеясь, что злые пули тебя не заденут, либо же встать с ужасающим противником лицом к лицу. В первом случае, чаще всего, людей взбивало внутри машин словно блендером, а во втором — разрывало, словно в сломанной мясорубке. Такие павшие не годились даже в марионетки…